С колонной было покончено меньше чем за минуту. Готова! Вся! Расстреляна, сожжена, утыкана арбалетными болтами… Бурцев перезарядил пулемет, ударил по стягивающимся отовсюду фашистско‑тевтонским патрулям. Старался, по возможности, щадить окрестные дома. Целил только по фарам и факельным огням, мелькавшим на улицах Иерусалима.
Затем развернул горячий ствол МG‑42 к Патриаршему дворцу, откуда приближалась орденская конница. Полоснул длинными очередями по плотным рядам всадников. Раз, другой, третий… И — как частой гребенкой вычесал тевтонское воинство. Повалились кони и люди. Пали факелы и белые штандарты с черными крестами. Рыцарский строй, спешивший на помощь союзникам, распался, отступил.
А потом… Потом громыхнуло так, словно над самой головой Бурцева взорвали «атоммине». Так ему показалось…
Грохот, звон в ушах и за ушами, и вне ушей. Гу‑у‑ул…
Колокольня содрогнулась — вся, от основания до звонницы. Впрочем, как раз от звонницы‑то практически ничего и не осталось. Снесло, на фиг, звонницу. Полетела вниз сбитая остроконечная кровля. Ухнул следом гудящий колокол, разнеся попутно к едрене фене и ограждения верхней площадки, и прожектор. Упал, раскололся, разбросал осколки меж трупов, металла и пламени.
Оборвался провод, соединявший колокольню с Проходом Шайтана.
Повалились, посыпались балки.
Бурцев едва успел поднырнуть под пулеметную треногу. Тем и спасся. А вот МG‑42 — хана. Тяжеленная перекладина, к которой крепился колокол, рухнула на ствол. Смяла, искорежила…
И снова громыхнуло. На этот раз внизу — под ногами, на втором этаже. Башню тряхнуло второй раз. Бурцева подбросило. Приложило мордой о доски.
И еще раз бабахнуло.
Колокольня дернулась, накренилась, скособочилась вся, обращаясь в Пизанскую башню на иерусалимский манер. Кто‑то упорно долбал по трехэтажной постройке фугасками среднего калибра, стремясь переломить, повалить… Хорошо хоть, все горшки с «греческим огнем» уже сброшены вниз. Иначе побились, расплескались, и пылать бы сейчас колокольне адским пламенем.
Бурцев осторожно выглянул через снесенное ограждение. Ага, вот оно что! Меж Скорнячной и Испанской улицами стоит приземистый тягач с пушечкой в кузове… А ствол орудия смотрит на Сен‑Мари‑де‑Латен.
По разбитой, рассыпающейся под ногами лестнице Бурцев сверзился на второй этаж. Ох, и скверно же тут! В каменной кладке, возле окошка‑бойницы две дырищи. Бойцов Бейбарса разорвало в клочья. Куски мяса, присыпанные каменным крошевом, да кишки по стенам. А вот Хабибулле повезло: «огнеметчик» успел слинять до артобстрела.
— Каид! Сюда!
Во‑о‑он он! Кричит, машет рукой. Сарацин укрылся за церковью Святой Марии Латинской. Рядом возится со своей деревянной пушчонкой Мункыз. Алхимик устанавливает орудие на рогатую подпорку. Хабибулла помогает. Модфаа, в ствольном канале которой уже торчит стрела, сейчас здорово смахивала на гарпун. Возле «гарпуна» тлеет подпаленный трут.
«Наверное, селитрой‑барудом пропитан, вот и не гаснет», — мелькнула мысль.
— Василий‑Вацлав! Скорее! Беги!
Собственно, Бурцев не имел ничего против. Очередной снаряд ударил в колокольню, когда он выскакивал на церковный двор. Сверху обсыпало битым камнем. И колокольня переломилась‑таки надвое. Повалилась… К счастью, в противоположную сторону.
Бурцев добежал до сарацинского артиллерийского расчета.
— Мункыз, «шайтанова повозка цела»?
— А что с ней сделается? Стоит себе под охраной, где ты ее и поставил, каид. Громы и молнии Хранителей туда не залетают.
— Но ты‑то сам почему здесь? И какого шайтана притащил сюда свою долбаную модфаа?
— Выдолбленную, — невозмутимо поправил Мункыз. — Я прикрою, если немцы полезут оттуда.
Старик кивнул напролом, оставленный «Рысью».
— Один, что ли, прикроешь?
— Почему один? Хабибулла рядом. Он чудом спасся из башни с колоколом, когда на нее обрушились громы Хранителей. Не зря, видать, нарекли его Любимцем Аллаха[57]. И ты тоже здесь, Василий‑Вацлав, по милости Всевышнего. А там вон, видишь, Франсуа стоит. Он обет дал, что умрет, но не подпустит к церкви аль‑Кумамы ни одного немца. Так что вовсе не один я.
Неподалеку, обратив взор к ротонде, увенчанной крестом, действительно сосредоточенно молился рыцарь несуществующего уже ордена Иоанна Иерусалимского. Поверх кольчуги — красная накидка с белым госпитальерским крестом. На голове — открытый яйцеобразный шлем со стрелкой‑наносником. На боку — тяжелый рыцарский меч. Щита нет. На щит в этой битве надежды мало. Подле Франсуа стоял на привязи трофейный конь. Крупный гнедой жеребец из тевтонских конюшен. Конь нервно косил глазом.
— Где остальные твои люди, Мункыз?
— Я приказал им укрыться в храмах и подземелье. Чего зря головы подставлять под гром шайтана?
Снова где‑то разорвался снаряд. Да не где‑то: в куполе Церкви Гроба Господня, прямо под крестом, зияла здоровенная пробоина. Кажется, немцы намеревались смести всю высотку, захваченную противником. Святыни и памятники архитектуры в расчет не принимались.
