— Братья! Братья во Христе! Зачем служите Князю Тьмы? Зачем губите душу свою бессмертную? — гневно вопрошал старец.
— Молчать! — взбешенный эсэсовец ударил снова. Изо всех сил саданул. На этот раз гибкая трость наткнулась не на костлявое тело аскета, а на железо вериг.
Трость переломилась.
Люди ахнули.
В глазах многочисленных свидетелей это выглядело, как Божий промысел, как явное заступничество свыше. Оберштурмфюрер с обломком палки — и тот замер в растерянности.
— Братья, прошу вас! Взываю к вам! Умоляю! Вспомните девиз Ордена тевтонских рыцарей госпиталя Святой Марии Иерусалимской!
Гнев из глаз блаженного ушел так же внезапно, как и появился. Теперь воспаленные глазницы сочились слезами. Влага ручьями катилась по грязным впалым щекам, по запыленной бороде. Паломник плакал не от боли, не от страха — от жалости к тем, с кем разговаривал.
— Хэльфэн — Вэрэн — Хэйлен! Хэльфэн — Вэрэн — Хэйлен! Хэльфэн — Вэрэн — Хэйлен![44] — невнятной скороговоркой твердил юродивый.
Тевтоны стояли, опустив головы и потупив взор. Видимо, где-то в глубине души рыцари ордена Святой Марии еще опасались гнева Господня за деяния своих рук. И сейчас страх этот так и лез наружу из смотровых щелей ведрообразных топхельмов.
— Восстаньте, братья! Сбросьте чары диаволовы! Избавьте сердце свое от страха перед слугами ада, овладевшими Гробом Господним. И заполните сердца верою истинной! Ибо неустрашим тот воин, кто облекает тело броней железа, а душу — броней веры. А посему не убоится он ни беса, ни человека, ни самой смерти, поскольку смерть ему желанна. Воин сей стоит за Христа и жаждет умереть, дабы скорее оказаться при Христе. Славно претерпеть смерть за Христа и не преступно убивать за Него. Христовый рыцарь убивает безгрешно и умирает спокойно. Умирая, он трудится для своего блага, убивая, — во славу Христа. И воистину — для того лишь он носит меч… Так говорил благочестивый Бернар Клервоский.[45]
Безумного старца в веригах несло. И заносило. Паломник, кажется, начинал заговариваться. Но глаза его пылали, а голос звенел похлеще дамасской стали. И люди внимали ему, разинув рты.
— О, выньте из ножен мечи свои, братья! Обрушьте клинки на головы тех, кто смеет именовать себя…
— Заткнись, старик! — прошипел оберштурмфюрер.
Какое там! С таким же успехом эсэсовец мог взывать к камню Иерусалимских башен. Его не слышали. А вот к словам сумасшедшего проповедника прислушивались все внимательнее. Все. И тевтоны — тоже.
— …Хранителями Святого Гроба. Братья! Вспомните, зачем призвал вас Господь в Святую Землю! Вспомните, ради чего был создан ваш славный орден полвека назад! Вспомните основателя братства Святой Марии милосердного и благородного Фридриха, герцога Швабского!.[46]
— Вспомните и помыслите, чье царство строите вы сейчас — царство Божие или злейшего врага Его?!
Опасная проповедь затягивалась. Оберштурмфюрер СС что-то зло и коротко выкрикнул. На паломника спустили овчарку. Одну. Пока.
С утробным рычанием пес бросились к жертве. Безумец повернул голову, спокойно глянул в оскал лютой смерти и… И рассмеялся — страшно, дико. Как могут смеяться только сумасшедшие. И блаженные.
Неизвестно что там увидела псина в глазах пилигрима, но зверь почуял силу человека и собственную слабость. Зверь отступил. Скуля, вздыбливая шерсть, бессильно клацая зубами.
Толпа взволновалась. К веригоносцу, как к живому знамени потянулись паломники и рыцари. Даже из потока сарацин выступило несколько человек.
— Чудо! Чудо! Чудо! — неслось отовсюду на разных языках и наречиях.
Дело начинало попахивать открытым неповиновением и бунтом. Бурцев заметил, как засуетились на стенах немцы, как шевельнулся пулеметный ствол в надвратной башне. Блин, выбрали же они времечко для проникновения в город! Не вовремя, ох, не вовремя появился этот проповедник с веригами…
Оберштурмфюрер приказал спустить второго пса — более крупного и свирепого. Спасовала бы эта овчарка перед взглядом безумца или нет, — так и осталось тайной. В воздухе сверкнула сталь. Длинный клинок подсек серую тень в прыжке. Мундир оберштурмфюрера забрызгало собачьей кровью.
Пес с перебитым хребтом скреб лапами сухую землю в двух шагах от сумасшедшего пилигрима. В трех стоял тевтонский рыцарь. Меч — наголо. На лезвии — красные разводы и шерсть.
Ахнули все. Бурцев — тоже. Такого оборота он не ожидал.
— В чем дело?! — оберштурмфюрер не кричал даже — хрипел, подобно издыхающему псу. Только вот глаза эсэсовца не стекленели. Глаза метали молнии.
Брат ордена Святой Марии не спрятал клинок.
— Этого человека трогать нельзя, хэр Хранитель, — пророкотал рыцарь из-под шлема. — Его устами речет истина. И звучит она во спасение наших грешных душ.
И — ни капли сомнения в голосе.
— Что за бред?! — прошипел эсэсовец, сатанея. — Спрячь меч, брат Конрад, вернись к воротам и выполняй, что тебе велено комтуром.
Закрытый шлем-топхельм качнулся. Белый плащ с черным крестом на плече дернулся.
