Прямо сейчас на него смотрели большие зеленые глаза. И прямо сейчас он чувствовал запах волос Аделаидки. А больше прямо сейчас ничего и не надо.
— Василь, чего делать будем? — спросил Дмитрий.
— Стражу для начала поставьте, — сказал Бурцев. — Да подальше отсюда.
— Кого отправить?
— Всех! И сам тоже ступай.
— Всех в дозор? — не понял Дмитрий. — Зачем?
— А приказ такой! Топайте, давайте! Все! Воевода я или нет, в конце концов?
— Но…
— Кыш отсюда! Позову, когда нужно будет.
— Что с тобой, Вацлав? — подошел Освальд. В глазах добжиньца — тревога. — Ты здоров? Голова не болит?
Ядвига потянула пана за рукав:
— Пойдем-пойдем, Освальдушка. Все хорошо. Нешто не понятно? Дай мужу с женой наедине побыть. Не виделись ведь сколько! И вы тоже не мешайте, остолопы.
Умница Ядвижка!
Народ расходился и скоро в развалинах арийской магической башни остались только двое. Бывший омоновец и бывшая княжна.
— Мы дома, Вацлав? — тихо спросила Аделаида.
— Боюсь, что нет, милая. Наш дом и наше время — это лишь малая крупинка в бесконечности мироздании. Она потерялась, а найти ее снова трудно. Очень.
— А твое чародейство?
— Это не мое чародейство, Аделаида.
— Но ты подчинил его себе, ведь так?
— Не так. В этот раз — нет. В этот раз колдовство творилось само, вслепую. И его не повторить.
Она промолчала. Потом спросила:
— А потом? Когда-нибудь потом? Ты сможешь найти нашу… крупинку?
Бурцев вздохнул. Вряд ли. Он знал, он понимал, он нутром чуял это. Нутром человека-ключа, «шлюссель-менша», который таковым уже не являлся.
«Атоммине» ведь взорвалась. Не могла не взорваться. А поскольку произошло это в центральном хронобункере СС, то цайт-тоннель строить было некому. Управлять невиданной высвобождающейся мощью — тоже. Вся арийская магия, сокрытая до того в межвременной и межпространственной сети больших и малых башен перехода, схлынула, ушла впустую. В ядерную прореху на месте испепеленной, сожженной, испаренной, разнесенной на атомы платц-башни хронобункера. Разом ушла, навеки и испокон веков. Из всех времен, из всех географических точек. Так что отныне башни ариев — это всего лишь мертвые камни. И даже шлюссель-меншу не вернуть им утраченной колдовской силы. Ибо и сам «шлюссель» стал обычным «меншем».
— Ты сможешь, Вацлав? Найти? Вернуть?
— Такие потери не возвращаются, Аделаида. Ты огорчена?
— Не знаю. Наверное. Хотя… Знаешь, я ведь спрашиваю так… потому что нужно. А сама о другом думаю… Я ушла… Тогда… Из Пскова…
— Я знаю. Ребенок?
— Да. Ты меня ненавидишь?
— Я люблю тебя, Аделаидка. А ребенок у нас с тобой еще будет. Вот это я тебе обещать могу. Теперь — могу.
«Мужчина и женщина из разных времен не могут зачать ребенка, покуда хотя бы один из них принадлежит своему времени», — так, помнится, говорил отец Бенедикт — венецианский штандартенфюрер в монашеской рясе.
— Будет?! — у нее перехватило дыхание. — Ребенок?!
— Будет, милая, будет. Это, — он обвел вокруг рукой, — не наш мир, не наше время. Не твое и не мое. Другое. Где нас еще не были. И где мы можем стать кем угодно. Хочешь стать матерью — значит, станешь.
— Будет? Ребенок? — преданной собачкой она заглядывала ему в глаза. Разве что хвостом не виляла. — Ты точно знаешь это, Вацлав? Не обманывай меня сейчас. Пожалуйста.
— Будет, — твердо сказал он. Утер слезы с ее раскрасневшихся щек. — Все, что было с нами — ушло. А все что будет — будет. И незачем рыться в песке времени, ища утраченное, если можно обрести новое. Просто протянуть руку — и взять.
— Новое? — эхом отозвалась она.
— Новое. Лучшее. Крупинок мироздания много и, на самом деле, все они наши, Аделаидка. Все вместе и каждая в отдельности. Ты все еще плачешь?
— От того, что хочется смеяться! Будет? Правда, будет, Вацлав? Ведь будет?
— Хочешь попробовать? Хочешь начать? Здесь?
— Сейчас!
Она прижалась к нему. Прильнула — жадно и страстно.
Долго еще сторожа, оберегавшие в неведомом мире и времени покой воеводы и его супруги, ждали зова.
Конец
