— Все предельно просто, — бросила Лета. — От тебя ушла женщина, и ты предпочел о ней забыть, а ее смерть только помогла в этом… И вместо того, чтобы отомстить, заключил с ублюдками мир… Что из этого я не так поняла?
— Ты думаешь, что я не хочу его смерти?! Я хочу самой ужасной, мучительной смерти для Милована, и для Твердолика тоже… Я хочу, чтобы они отплатили нам за то, что совершили, — горячо произнес он. — Но… Когда приходится выбирать между тысячами и одним… Я царь, Айнелет. Я должен был это сделать, должен был заглушить свою боль, иначе были бы еще жертвы в этой войне.
— Они плюнули тебе в лицо. Они унизили тебя. Даже сама мысль о том, чтобы убить твоего ребенка и возлюбленную ужасна и оскорбительна. А Драгон… Он ведь спасал тебя из каждого дерьма, в которое ты наступал! И ты все это оставляешь без внимания…
— Айнелет…
— Мне нет дела до того, сколько там невинных жертв будет, если речь идет о моих близких! Они должны были быть отомщены, а княжества — раздавлены! — выпалила Лета. — Твердолик и его шавки должны были болтаться в петле, а не продолжать существовать безнаказанно!
Она резко замолчала, вспомнив, что позади них находится зал, заполненный илиарами, которые могли сбежаться на шум. Она понадеялась, что никто не услышал ее слов. Извиняться за них она не собиралась. Она вернулась к краю балкона, максимально отдалившись от Дометриана.
Никто так и не пришел. Значит, их разговор не был достаточно громким для того, чтобы привлечь внимание.
— Айнелет, — вновь повторил Дометриан после длинной паузы.
— Что?
— Прости меня.
Она молчала, вслушиваясь в незамысловатую мелодию флейты в зале. Она хотела, чтобы Дометриан ушел, но он все стоял, не решаясь приблизиться к ней.
— Их смерти не окажутся напрасными, — отрешенно проговорила Лета, устав от молчания. — Я заплачу за них его кровью.
— Ты вообще слышишь себя? Идти против Милована — безумие! — простонал Дометриан.
— Я не сплю по ночам. Не чувствую вкуса еды. Не чувствую солнца на моих щеках. Ветра в волосах. Прикосновений того, кто мне небезразличен… Жизни, что теплится во мне. Я не чувствую ничего, потому что у меня это отняли. И я верну это, лишь когда голова Милована отделится от его плеч.
— Тебе нужен покой. Здесь. Вдали от войн и смертей.
— Я не могу.
Дометриан подошел к ней, и она отвернула от него свое лицо.
— Мне стыдно перед тобой, — сказал он дрожащим голосом. — Я… Я сделал то, что должен был сделать царь. Я не мог иначе.
— Я понимаю тебя, как царя. Но не могу простить, как отца.
— Я не хочу расставаться с тобой, — прошептал он, обнимая ее. — Когда судьба наконец позволила мне стать счастливым. Ведь ты…
— Ты можешь дать мне свое благородное имя… Но что это изменит?
Ее слова больно укололи его. Лета вырвалась из его рук и направилась обратно в зал, у полога столкнувшись с Фанетом, любезно ей поклонившимся. Дометриан впился ногтями в камень ограды балкона.
— Милая девчушка, — произнес Фанет, когда Лета вернулась в зал и смешалась с толпой. — Но, Дометриан… Она ведь бастард.
— Не говори так о ней.
— Да ладно, о ней говорят вещи и похуже, — хмыкнул Фанет и запоздало заметил состояние Дометриана. — Archas?Что произошло?
— Я думал, что станет одной из нас. Но она безрассудна и упряма. Как ее мать.
Глава 24.
Письма в Тиссоф.
Эль был хороший. Горький, он стекал по горлу раскаленным ножом и спутывал внутренности в тугой болезненный клубок. Глаза уже перестало щипать, но кружка в руках двоилась. И казалось, что все внутри вот-вот сожмется и выйдет наружу.
«Ну уж нет».
Марк сделал знак рукой трактирщику, чтобы тот подлил ему еще эля в кружку. Голова раскалывалась.
— Может, хватит уже? — откуда-то со стороны донесся голос. — Я не хочу просаживать все деньги в пойло.
Каждое слово вбивалось в мозг молотком.
— Это мои деньги, — хрипло ответил Марк, наблюдая, как в его кружку вливается новая порция бурого ароматного эля. — Спасибо, друг.
Он вложил несколько монет в пухлую руку трактирщика.
— За твои деньги я и переживаю.
Голова гудела.
— Заткнись.
— Дай мне самокрутку свою, что ли. Чтобы я просто так здесь не сидел.
— Даже если не дам, ты все равно будешь жужжать мне на ухо, — выдавил Марк. — Считаешь, что должен обо мне позаботиться. Но я взрослый мужик, Иян.
— Взрослые мужики из-за девок не надираются.
— Пошел к черту, — Марк вытащил из кармана самокрутку и кинул ею в Ияна.
Командир миротворцев поймал ее на лету. В нем было всего две кружечки эля, выпитые за компанию.
Последних посетителей «Очага» уже давно сдуло ветерком приближавшегося рассвета. В зале были лишь Марк, Иян да трактирщик с покрасневшими от усталости глазами, решивший остаться до самого конца, надеясь, что керник и дальше будет отстегивать ему щедрую плату за выпивку.