Лаэрт, стоящий перед обломками догорающих ворот, тоже кашляет, плюется и качает головой. Одиссей смотрит вслед отступающим врагам. Теодора крепко обнимает Приену, сдерживая слезы. Женщины, что не пошли на поле, тесным безмолвным кольцом окружают своего командира; не успев отдышаться, мало что замечая вокруг, они пока не способны понять увиденное. Пенелопа опускается на колени рядом с воительницей, берет ее окровавленную руку. Приена не помнит, когда успела лечь на землю, и все же она лежит.
Боги востока уже улетают, но за ними по небу тянется золотой шлейф силы, нитью пронзающий облака. Мои родичи, если заметят его, захотят немедленно стереть, разгневанные тем, что какое-то постороннее божество осмелилось оставить след на полотне наших небес. Я им не позволю. В этом они не станут мне возражать.
– Приена? – шепчет Теодора, судорожно сжимая ее ладонь. Повсюду лежат тела убитых; Теодоре приходится коленом упираться в руку одного из них, поскольку она сомневается, стоит ли отодвинуть тело, чтобы расчистить место рядом со своим командиром. – Приена?
Воительница улыбается своей помощнице, а затем и царице, держащейся позади. Хочет сказать что-то важное. Смотрит на тела убитых мужчин вокруг. Знает, что это ее заслуга. Чувствует удовлетворение.
Чувствует, как, наконец, слово, странное, но такое нужное рвется с последним вздохом.
Ее тело сжигают в пламени расколотого тарана, который все еще пылает.
Ворота починить не удается.
Проем заваливают рухлядью, насколько возможно, прессуя ее в грубое подобие преграды. Эта преграда выдержит нажим плеч. Но она не продержится и секунды против очередного тарана.
Затем принимаются считать погибших.
Девять женщин преданы земле, еще одиннадцати тяжелые раны не позволяют сражаться.
Они подсчитывают тела мужчин, осаждавших их, и тех оказывается больше – намного больше, – но все равно недостаточно.
Тем временем в лагере Эвпейта и Полибия первый ревет:
– Они раздавлены! Их ворота разбиты! Мы возвращаемся!
Но Гайос обрывает его:
– Мы ухаживаем за ранеными и отдыхаем! Их легче будет убить завтра, чем сегодня!
С тактической точки зрения он совершенно прав. Тогда Эвпейт понимает, что Гайосу совершенно невдомек, каково это – потерять сына.
Одиссей стоит у обломков ворот. К нему подходит отец.
– Итак… – начинает Лаэрт. – Время пришло. Твои жена и сын. С наступлением темноты им нужно спуститься по стене и бежать. У Эвпейта и Полибия слишком много разведчиков, чтобы вывести всех, – их бы заметили и догнали, – но, если устроить отвлекающий маневр, разыграть старое доброе представление, привлечь все взгляды к себе, у них может получиться. У твоей Пенелопы есть эта женщина – Урания, – которая сможет доставить их на Кефалонию. Оставим ровно столько людей, сколько нужно для хорошего представления. По крайней мере, наши смерти помогут выиграть время и дадут им шанс.
– А ты не побежишь? – спрашивает Одиссей.
Лаэрт фыркает, звук выходит влажный, сочный.
– В моем возрасте? Нет, спасибо. Просто вскрою вены, если решу, что меня ждет медленная смерть.
– Если ты уверен.
– Конечно, уверен! Думаешь, я дурак? Итак, теперь к маневру. Ты когда-нибудь участвовал в чепухе вроде битвы один на один там, под Троей? Неплохо подойдет, чтобы отвлечь внимание остальных
Лаэрт издевательски растягивает слово «героев». Он многих встречал: плавал на «Арго» с целой кучей таких. Тогда он был о них невысокого мнения. С тех пор оно стало только хуже.
– Я сражался за доспехи Ахиллеса после его гибели, – вспоминает Одиссей. – Но то была, скорее, битва умов. С Аяксом.
– Не тот ли это парень, что порешил отару овец, а затем и себя?
– Именно он.
– Вряд ли сейчас мы столкнулись с таким воплощением тактического гения.
Одиссей вздыхает:
– Пойду поговорю с женой.
Одиссей разговаривает с женой.
Пенелопа произносит:
– Да, думаю, я согласна с предложением твоего отца. Я, Анаит, Телемах…
Телемах перебивает:
– Я никуда не пойду.
Пенелопа пытается объяснить:
– Телемах, это…
Ее голос – едва ли имеет значение, что именно она говорит, – лишь ухудшает положение.
– Я остаюсь здесь! Я не побегу как какой-то… какой-то трусливый пес.
– Ты должен жить, чтобы отомстить за меня и за своего деда. – Одиссей провозглашает истины, незыблемые, как горы, и нужные, как дыхание. – Ты не сможешь сделать этого, если погибнешь. Трое или четверо из женщин отлично знают лес. Вы ускользнете с ними перед рассветом и…
– Я не оставлю тебя и дедушку умирать!
– Ты ничем нам не поможешь, если сам погибнешь!
Одиссей никогда не кричит, разве что будучи околдованным чарующими голосами сирен. Он известен своим сдержанным характером и безграничным терпением. Но сегодня он как никогда близок к смерти и снова –
