Мне не нужно прибегать к своей божественной силе, ведь Артемида уже обо всем позаботилась, и в плотном покрывале тумана, укрывшем ночь, Пенелопа, Автоноя и еще три женщины леса спускаются по веревке со стены и ускользают во тьму.
С наступлением рассвета люди Гайоса уже выстроены.
Ворота фермы Лаэрта разбиты и едва закрываются. Земля вокруг залита кровью, взрыта стрелами.
Дым погребального костра все еще вьется в сером утреннем воздухе. Женщины выстроились на стенах с колчанами на бедрах и полосами сажи на лицах.
Эта битва будет кровавой – но недолгой.
Полибий с Эвпейтом стоят позади своего поредевшего войска, скрестив на груди руки и высоко подняв головы. Гайосу кажется, что Полибий не ел уже три дня, и ни разу за это время воин не видел, как тот пьет. То же самое, вероятно, касается и Эвпейта, но того питает нечто большее, чем просто еда и вода.
– Последняя битва, – говорит Гайос своим солдатам. – Смертельная…
Его прерывает дозорный, подающий сигнал тревоги.
Гайос оборачивается, чтобы посмотреть на ее причину.
Из разбитых ворот выходит мужчина.
Узнать его не составляет труда. Не то чтобы Гайос знал его в лицо или часто видел его коренастую волосатую фигуру, просто манера мужчины нести себя, даже по этому кровавому полю, мгновенно узнаваема.
Он идет как воин, устало встретивший новый рассвет; но есть в нем некое величие, от которого так просто не избавиться.
Одиссей, с мечом на поясе, но без шлема на голове, неторопливо отходит от фермы на расстояние выстрела и останавливается в одиночестве. У него за спиной в воротах стоят его отец и сын, оба вооруженные; они наблюдают, находясь вне пределов слышимости.
– Это Одиссей, – шипит Эвпейт. – Это он! Убейте его!
– Что он делает? – недоумевает Полибий. – Почему стоит там?
– Он хочет переговоров, – пораженно бормочет Гайос, не в силах поверить в это. – Хочет сдаться в плен.
– Никакого плена, – рычит Эвпейт. – Никакой пощады!
Гайос смотрит на двух отцов, затем на своих выстроившихся воинов. И вдруг понимает, что большинство убитых им под Троей уже сложили оружие, уже стояли на коленях в грязи. Он спросил своего командира, что с ними делать? А тот ответил: «Женщины и дети – рабы. Остальных взять не можем».
Совсем не так представлял Гайос свой путь в герои, но после всего пережитого, как мог он подвести своих товарищей?
– Убейте его! – твердит Эвпейт. –
– Ты и ты! – рявкает Гайос, указывая на своих лучших людей. – Со мной. Остальные – ждать моего приказа.
– Ты не можешь, – рычит Эвпейт. – Мы наняли тебя, купили, а он…
Но Гайос уже идет по выжженному полю навстречу Одиссею.
Взмахом руки он приказывает сопровождающим остановиться в пятнадцати шагах позади. И гадает, сможет ли он устоять под натиском Одиссея, пока его люди не доберутся и не спасут его, если вдруг все пойдет не так. Воин внутри не настолько глуп, чтобы пытаться проверить, но у Гайоса есть и другая часть души – та, что отравлена ядом легенд, та, что взращена на песнях сладкоречивых поэтов, и она жаждет попробовать. Жаждет узнать… каково это – стать тем, кто убьет Одиссея?
Лицом к лицу, не в пылу сражения, итакийский царь, к вящему удивлению Гайоса, довольно стар и невысок. В его волосах полно седины, плечи сгорблены, кожа сморщилась от соли и ветров. Он стоит, чуть согнувшись, опустив руки, кажущиеся длинноватыми, словно с возрастом потеряли пропорциональность. Он не стал смывать копоть и кровь ни с одежды, ни с кожи. На его голове и руках нет золотых украшений. Даже меч у него, похоже, чужой, вырванный из груди какого-нибудь бедняги.
Гайос останавливается вне досягаемости меча, но на расстоянии, удобном для беседы.
– Как твое имя? – спрашивает Одиссей.
Сражаясь под стенами Трои, Гайос часто представлял себе, что кто-нибудь из великих царей спросит о нем, захочет узнать, обратит внимание. Само собой, этого не случилось.
– Гайос.
– Гайос, – повторяет Одиссей, перекатывая имя на языке – привычка человека, склонного забывать имена собственных воинов и знающего, что забывчивость – не лучшая черта для славного царя. – И я убил твоего брата, Гайос? Или друга?
Гайос не сразу понимает, о чем речь, а сообразив, качает головой.
– Нет. Я не был знаком ни с кем из женихов лично.
– Но ты служишь их отцам.
– Да, я поклялся в этом.
– И ты серьезно относишься к своей клятве.
– Если ты пытаешься узнать, не из тех ли я проходимцев, которых можно купить, то… Да, я серьезно отношусь к ней. Но даже будь я продажной шкурой, сомневаюсь, что у тебя нашлось бы золото, чтобы купить меня, царь Итаки.
– Возможно, и нашлось бы, будь я царем, – отвечает Одиссей с улыбкой. – Признаться честно, со всей этой суетой я и в сокровищницу заглянуть не успел.
– Я успел, – выпаливает Гайос с оттенком гордости, с неким чувством, что так долго скрывалось на берегах Трои. – Я обшарил твой дворец, когда ты исчез, проверил каждый угол и тайник. И не нашел ничего, кроме пыли и крови.
