– Я пойду в любом случае, – Пенелопа высказывается коротко и по сути. – Если ты погибнешь, мне нужно будет убедиться, что судьбу этих островов будет решать Орест. Конечно, он молодой правитель и не успел ничем отличиться, но он не поставит кого-нибудь совсем дикого править от своего имени. С учетом ситуации «не совсем дикий» кажется единственным, на что стоит рассчитывать. Я лучше возьму Автоною, – добавляет она. – Возможно, они не тронут жрицу Артемиды, но точно надругаются над моей служанкой, как и над любой другой женщиной, которую возьмут живьем. Я знаю, что долго вам ворота не удержать, но прошу помнить об этом во время сражения.
Пенелопа повела своих женщин на смерть. Теперь ей это точно известно. И думать об этом невозможно. Это слишком больно, и ей никогда не простить себя.
Она гадает, ради чего это все, и не может найти ответа.
– До этого не дойдет. Отец, скажи им, что до этого не дойдет, – выпаливает Телемах.
– Да, тебе стоит взять Автоною, – соглашается Одиссей. – А я утром выйду в поле и сдамся Полибию с Эвпейтом при условии, что всех женщин отпустят.
– Что? Отец, ты не можешь, это будет…
– Думаешь, тебе удастся их убедить… – спрашивает Пенелопа.
– Можно попробовать. Тем, кто выживет, придется на какое-то время покинуть Итаку и найти приют в другом месте, и я бы не рассчитывал, что страх перед Артемидой защитит ее храм, как только у Эвпейта с Полибием появится время все обдумать. Естественно, они убьют моего отца и сына…
– Естественно, – тянет Лаэрт.
– …но если Телемаха уже не будет, возможно, удастся их провести. К примеру, надеть его доспех на одного из его друзей и оставить их с отцом у ворот. Вдруг они не станут слишком пристально их рассматривать, решив, что раз я сдаюсь, то и они со мной.
– Я никуда не пойду! – едва не вопит Телемах. – Я не оставлю тебя!
Все присутствующие поворачиваются, с удивлением разглядывая его.
Никто точно не может сказать, как Телемах стал таким. Неужели мальчишка и правда так глуп?
– Вы не сможете меня заставить, – продолжает он уже тише, вздрагивая с каждым вздохом. – Если вы попробуете меня заставить, я буду кричать. Я поставлю на уши весь лес. И меня вместе с матерью там убьют так же точно, как и здесь.
Лаэрт закатывает глаза.
Одиссей гадает, тот ли это мальчик, которого он оставил, уплывая.
Пенелопа стоит, сложив руки перед собой. Она редко прибегает к этой позе, но сейчас поднимает голову и смотрит сыну в глаза.
– Неужели ради этого умерла Приена? – спрашивает она. – Неужели
Телемах, качнувшись, пытается злобно зыркнуть на мать, но тут же отводит глаза.
Она задерживает взгляд на мгновение – на одно последнее мгновение, – а затем отворачивается от сына.
– Я попрошу убежища в Микенах. Если Орест с Электрой пришлют своих людей на Итаку раньше остальных, с островами все будет в порядке. И люди особо серьезно не пострадают. Отец… – Кивок Лаэрту – и пауза, чтобы все это чуть больше походило на порядочное прощание. Лаэрт в этот момент ковыряет небольшую царапину на руке, отдирает корочку, сует ее в рот, ухмыляется и молчит. Пенелопа вздыхает. – С учетом всего ты мог бы повести себя намного хуже.
Лаэрт хлопает ее по плечу.
– Отлить с тобой не сходишь, но как царица ты неплохо справилась, девочка.
Она поворачивается к Одиссею.
– Когда будешь договариваться о безопасном уходе женщин, не требуй оставить им оружие. Приена учила их использовать любой тесак с кухни, любой нож, которым можно выпотрошить рыбу. Они разбегутся, затаятся и, возможно, однажды – если потребуется – снова соберутся.
– Я запомню.
Еще мгновение она думает, а затем добавляет:
– Было любопытно снова познакомиться с тобой, муж мой.
Он слегка кланяется и хочет взять ее за руку, но не берет.
– Взаимно, жена моя. Кажется… сложись все по-другому… и я счел бы за честь услышать твою историю.
Наконец, и с немалым трудом, Пенелопа поворачивается к Телемаху. Он не смотрит на нее, выбивая пальцами дробь на лезвии меча, выпячивая, а затем поджимая губы, словно пытается сжевать собственное лицо.
– Телемах… Я подвела тебя. Я лгала тебе. Я тебя предала. Можешь меня ненавидеть, если хочешь. Но ты – сын царя и царицы Итаки. У тебя есть долг – не передо мной, но перед этими островами – долг остаться в живых.
Ей хочется обнять его.
Прижать к себе, и кричать, и молить, упасть на колени и твердить:
На мгновение она раздумывает над этим, но есть ли смысл? Возможно, в старости ей будет чуть легче на душе оттого, что она сделала все возможное для спасения сына; но это недостаточная причина с учетом того, что все ее попытки обречены на провал. А это просто небольшой спектакль, нужный для ее же удобства, для ее чувства собственной значимости. В нем нет ни капли искренности.
И потому Пенелопа, потуже запахнув грязный плащ на плечах, еще раз кивает семье на прощание, подзывает к себе Автоною и еще нескольких женщин, а затем в самый темный ночной час взбирается на стену фермы.
