Я вижу это в глазах Гайоса. Слова моего братца тлеют в их глубине – очень глубоко. У меня не выйдет извлечь их, просто щелкнув пальцами. Но в них есть и кое-что еще – кое-что, притаившееся глубже навеянных божественной силой мыслей. Я едва сдерживаю смех, разглядев, что это, услышав тихий шепот в душе Гайоса.
Потому что там
Гайос не знает точно, где слышал ее, не помнит, какой поэт пел о чем-то, кроме острого меча завоевателя и рек пролитой им крови. Но когда-то она проскользнула в его мысли и с тех пор прорастала в них. Есть другой путь в герои. Другой способ стать мужчиной.
– Очень хорошо, – говорит Гайос. – Женщины сложат оружие и могут уходить. А мужчины?
– А их почти не осталось, – отвечает Одиссей. – Я бы попросил, чтобы тем, кого вы возьмете в плен, не причиняли зла.
– Этого обещать не могу. Но, думаю, тебе это известно.
Одиссей улыбается:
– Под чьим командованием ты служил, Гайос? Под Троей кто был твоим командиром?
– Диомед.
– А-а-а. Ну конечно.
– Вы же когда-то были друзьями, разве нет?
– И соперниками тоже. С Диомедом лучше всего было совмещать и то и другое. Тебя достойно наградили за время, проведенное под Троей?
– Нет.
– Нет. Догадываюсь, что нет. Будь здесь моя жена, она спросила бы, срывал ли ты свой гнев на женщинах. Ей непонятны… некоторые вещи. Как бы хорошо мы ни рассказывали истории, сомневаюсь, что когда-нибудь удастся донести всю правду до наших слушателей. Ты же понимаешь, о чем я, да? А вот мой сын – нет.
– Ты сказал своим людям, что мы убьем их, если ты сдашься? – спрашивает Гайос, метнув взгляд к открытым воротам фермы.
– Нет. Считаешь, надо?
– Да.
– Если ты не против подождать, я могу вернуться туда сейчас…
Гайос вскидывает руку, почти извиняясь, однако останавливая царя Итаки на месте.
– Я не перестаю гадать, – говорит он задумчиво, – не может ли это быть очередной уловкой. Всем известно, что Одиссей – мастер уловок. Я сам видел это своими глазами.
– Как бы я был рад, – вздыхает Одиссей, – будь здесь некая хитрость. Искренне рад. Но, как ты сам видишь, это все, с чем я подошел к концу своего пути. Каким же он обернулся разочарованием!
И снова Гайос смотрит сначала на ферму, а потом на царя. Все кажется таким простым… И он не уверен, что с этим делать.
– Очень хорошо, – произносит он наконец. – Давай мне свой меч – и женщины свободны.
– А мой сын? Я был бы признателен, если бы ты поклялся священным именем Афины, что, если будет возможность убить его быстро, ты используешь ее. Я не допущу, чтобы он страдал и мучился от стыда, когда Эвпейт с Полибием возьмутся осуществлять свою месть.
– Клянусь. – Голос у Гайоса твердый, решительный и искренний. – Именем Афины и всех богов Олимпа.
– Благодарю.
Одиссей вздыхает с заметным облегчением. Он вытаскивает меч из ножен – левой рукой, немного неловко, острием в землю. На мгновение задерживает в руке, словно взвешивая или вспоминая, с какого именно тела снял это оружие. Затем протягивает его Гайосу рукоятью вперед.
Капитан мятежников мгновение медлит, затем делает шаг и снова медлит. Ждет нападения, подлости. И не видит ее. Но все же история – история! – об Одиссее тоже здесь, словно червь вгрызается в его мысли. Он смотрит в усталые глаза царя, видит его терпеливую, равнодушную улыбку и все равно дает знак двум своим сопровождающим подойти поближе и встать рядом, прежде чем делает еще один шаг и наконец хватает протянутый меч.
С фермы Лаэрта доносится вой.
До Одиссея с Гайосом долетают лишь его слабые отголоски, позволяя сделать вид, что ничего подобного не было. И они старательно его делают. Гайос, отдавая дань уважения Одиссею, старается не пялиться через плечо царя, туда, где сейчас стоит на коленях его сын, которому Лаэрт положил руку на плечо, поддерживая юного царевича в его отчаянии. Женщины уже спускаются со стен и строятся, готовые к выходу.
– Что ж, – бормочет Одиссей, когда за спиной отчаянные крики его убитого горем сына сменяются рыданиями, – полагаю, дело сделано.
– Сделано, – соглашается Гайос. – Если хочешь, можем подождать, пока женщины не скроются из виду.
– Я был бы признателен. Не будешь ли ты любезен подать знак своим людям не приближаться, пока они не скроются в лесу?
