В парадном зале бард наконец добрался до припева. И припев весьма банален – скорбь о множестве жизней, загубленных из-за предательства Елены, о великих воинах, отважно павших в бою, о погибших царях, о героях, которым больше не ступать по земле, и так далее и тому подобное. Затем следует действительно неплохой кусок о том, как Одиссей ищет путь на Итаку, ведомый честью, ведомый любовью. Несколько женихов из тех, кто здесь дольше всего, начинают ерзать, кидая взгляды на Пенелопу. Они помнят, что это еще один момент, который может вызвать у нее головокружение, после чего она обычно удаляется в свои покои, пораженная женской слабостью, так удобно освобождающей ее от необходимости выносить скуку бесконечных застолий. Кенамон тоже кидает осторожные взгляды из-под длинных черных ресниц. Он замечает, как Эос поудобнее расставляет ноги, напрягает руки, как под прикрытием вуали госпожа обменивается со служанкой быстрым взглядом, словно говоря: начинаем…
Мелькает тень, в дверях возникает фигура.
Ее появления довольно для привлечения внимания, и, когда все взгляды устремляются к ней, голоса стихают. Молчание накрывает зал, как последняя, самая сильная приливная волна, поглощая все вокруг, притягивая каждый взор, пока даже бард у очага не запинается на последней дрожащей ноте. Пенелопа тоже поднимает глаза на мальчика – хотя сам он настаивает, чтобы его называли мужчиной, – стоящего в лучах закатного солнца. Судорожно вздыхает, на этот раз без всякого притворства.
Телемах, с мечом на бедре, в дорожном плаще, темноволосый, кудрявый, с тонкой бородкой, изо всех сил старающейся прикрыть его мягкий подбородок, обводит взглядом пиршественный зал своего отца. Сын Одиссея не особо высок и унаследовал материнскую бледность с легким оттенком океанской волны. Но после года странствий под солеными ветрами плечи его раздались вширь, щеки потеряли былую округлость, крепче стали запястья и появился легкий прищур, словно он в любую минуту готовился прокладывать путь через чужие, полные опасности земли под слабым светом луны или бороться с разбушевавшейся летней грозой.
Последние из женихов замолкают при виде него. Они не вооружены. Одно из священных правил этого места – и гость, и хозяин входят сюда без мечей, хотя у большинства под туниками припрятаны незаметные кинжалы. Рука Телемаха сжимается и разжимается у рукояти на бедре, взгляд обегает зал, чтобы в итоге остановиться на матери.
Пенелопа поднимается – медленно, крепко держась за руку Эос.
Телемах направляется к очагу.
Греет руки – хотя тут тепло и нет ни намека на пронизывающий холод, – повернувшись спиной к залу, к матери, ко всему миру.
Оборачивается.
Оглядывает женихов.
Они наблюдают за ним и не двигаются. Некоторые из них – к примеру, Антиной и Эвримах – как-то вступили в сговор, чтобы перехватить Телемаха на пути к Итаке и убить его в море, вдали от родных берегов. Но их планы были порушены (поэты скажут, что богами, премудрой Афиной), хотя на деле все намного прозаичнее: мать Телемаха сначала забрала их боевое судно для своих нужд, а затем спалила, оставив лишь обгорелый остов, до сих пор перекрывающий вход в гавань. Однако о матери, спасшей сына, не сложить хорошей героической легенды, если только упомянутая мать после не погибнет, явив пример невероятной жертвенности и тем самым преподав упомянутому сыну ценный урок, так что опустим это. Телемах, конечно, мог бы, если бы хоть на мгновение задумался, задать несколько вопросов… (Он не станет.)
Наконец Антиной осмеливается заговорить, ведь всем понятно, что первым должен решиться самый храбрый из женихов, и неважно, какую глупость он скажет. Звук слов важнее их смысла. И потому…
– Телемах! – восклицает он. – Ты почтил нас своим присутствием!
Однажды Телемах чуть не ударил Антиноя по лицу в этом самом зале, после чего началась бы настоящая резня, утопившая эти острова в крови. Само собой, тогда я вмешалась прежде, чем случилось что-то непоправимое, но на этот раз, когда наш юноша встречается взглядом с Антиноем, я не вижу в том необходимости. Этот изгиб губ, эти расправленные плечи – в них нет и следа презрительной усмешки, так часто кривившей прежде лицо Телемаха. Сейчас это скорее взгляд из разряда «странно, что я когда-то терпеть тебя не мог, ведь такое ничтожество, как ты, не заслуживает даже сотой доли той энергии, что потрачена на ненависть».
Мне знаком этот взгляд; иногда я замечаю его, случайно поймав собственное отражение. Редко. В отличие от недалекого Телемаха, я немало потрудилась, чтобы мое лицо ничего не выражало.
– Антиной, – отвечает он, – рад видеть, что ты по-прежнему наслаждаешься заботой и вниманием, пируя за столом моего отца. Какое утешение для меня, вернувшегося в родной дом, видеть, что ты у его очага неплохо отъелся. Воистину, гостеприимство на Итаке не знает границ…
