Эос сидит на кровати, устроенной Одиссеем для себя и своей жены на корнях все еще живой оливы, и обнимает свою рыдающую госпожу. Пока Пенелопа скулит, дрожит, шмыгает носом и трясется, и снова дрожит, и опять скулит, Эос гладит ее по голове, крепко обнимает и ничего не говорит, ведь нет в мире слов, которые могли бы все исправить.
Пенелопа пытается сказать: «Это моя вина, моя вина, почему я не сказала нужных слов в нужный момент, почему не была рядом, как и следует матери, – это моя вина!» – но слова прерываются судорожными всхлипами, и, как и исполнение прочих материнских обязанностей, они слишком, слишком запоздали.
Она пытается сказать: «Я так сильно люблю его; когда он родился, он был просто прелестным, самым прелестным, но мой муж уплыл, и мне пришлось быть царицей, мне пришлось заботиться о царстве, мне пришлось… Он был таким прелестным, мой сын!»
Эос утешающе похлопывает ее по спине. Она втайне недолюбливала Телемаха с тех пор, как мальчишка в тринадцать лет познакомился с понятием… кхм… «падшая женщина». Новое знание вызвало у него тщательно подавляемый интерес, заставив постоянно крутиться у дверей и подглядывать: нет ли здесь – да, вот здесь –
Телемах никогда не был с женщиной. Однажды, во время его странствий с сыновьями Нестора, он оказался близок к этому. Но тут, в момент озарения, понял, что находит отвратительной готовность выбранной для него дамы и тошнотворным ее явное наслаждение процессом, и потому сбежал. Но ничего подобного никогда не споют о сыне Одиссея. В наших сказаниях славят мужчин, и мысли не допускающих о том, что можно быть не только напористым и непоколебимым; и, хотя достоинства (во всех смыслах) большинства героев вполне себе средние, ту, кто осмелится хотя бы намекнуть на эту печальную истину, ждет всплеск такой жестокости, которая иногда удивляет даже меня, а это весьма непросто. Нет, все, что я могу, – это убедиться, что в песнях о странствиях Одиссея будет намек на любезное обращение с теми, с кем ему доводилось делить постель, если именно это слушатели захотят заметить.
Были времена, когда мужчины трепетали пред именем Геры, богини-матери. Когда воины преклоняли колено при одном упоминании Афины, когда цари смиряли гордыню пред ликами госпожи неба, госпожи земли. Но прошли. И теперь любезность – это практически все, на что повелительницы небес и тверди могут рассчитывать, при этом не забывая говорить «благодарю, господин» или «вы мне льстите, добрый господин», цепляясь за те крохи достоинства, что нам оставили.
Я старалась вытравить женщину из своей души и даже намек на женственность из тела, но этого всегда мало. Всегда слишком мало.
Восходит луна, а солнце стремится за горизонт, когда слезы Пенелопы иссякают.
Она чуть выпрямляет спину, избегая взгляда Эос, чтобы не разрыдаться вновь, коротко кивает своему искаженному отражению в мутном бронзовом зеркале, стоящем у двери, и произносит:
– Итак… Мой сын определенно намерен убить женихов. Что мы будем с этим делать?
Эос ждала этого вопроса, ждала возвращения к делам насущным с самого первого всхлипа.
– Я отправила сообщения Урании, Анаит и Приене. Они придут ночью.
– Хорошо.
Очередной непроизвольный всхлип (который и Пенелопа, и Эос старательно игнорируют), поспешно заглушенный ладонью царицы. Длинный, судорожный вздох. Выдох. Нет времени на печаль. Это был момент слабости – ничего больше. Ничего больше… Мы не станем говорить об этом.
– Узнай, сколько копий удалось собрать Телемаху. Если уж мы не можем помешать ему творить это безумие, мы по крайней мере постараемся дать ему шанс не погибнуть в процессе.
– Тебе нужно скрыться, – бормочет Эос. – Даже если у твоего сына все получится, это разожжет войну, в которой ему не победить. Только не без помощи Микен, а я сомневаюсь, что он обращался к Оресту. Анаит может дать тебе убежище в храме Артемиды, затем можно перебраться в храм на материке или к Электре…
– Вовсе нет. Если мой сын собирается сражаться и погибнуть, то все в любом случае кончено. Я прожила хорошую жизнь, с учетом всех обстоятельств. Нам придется сделать большую часть работы.
Теперь в ступоре Эос. Эта служанка, врученная Пенелопе в качестве свадебного подарка, юная спутница, обязанная составлять царице компанию в ее путешествии в новые владения, никогда прежде не слышала, чтобы Пенелопа так легко говорила о смерти. Никогда не видела, чтобы она так спокойно отказывалась от хитрой схемы или легко отбрасывала хороший план. К слову, прежде она едва ли видела, как Пенелопа плачет – даже когда Одиссей отплывал к Трое. Всегда была работа, требующая присмотра, сделки, требующие внимания, дела, занимающие все время женщин Итаки. Слезам приходилось подождать до другого раза, например до того дня, когда все трудности останутся позади.
