«Как странно», – говорит себе она и тут же решает больше об этом не задумываться.
Мелитта рыдает.
– Прекрати! – рявкает Эос. – Прекрати сейчас же! Кто-нибудь может тебя увидеть!
– Эвримах не плохой человек, – хнычет служанка. – Он не
– Прекрати! – повторяет Эос, из темноты посверкивая глазами в сторону открытых окон дворца. – Прекрати немедля!
Когда Мелитта не прекращает рыдать, Эос, сжав ее руки в своих, склоняется как можно ближе к плачущей служанке и шипит:
– Если бы Эвримах стал царем, началась бы война и он бы умер. И ты бы умерла. Все мы бы умерли. И никому не было бы до этого дела. Никому нет дела, умрем ли мы. Понимаешь? Никому.
Мелитта шмыгает, утирая мокрый нос, кивает. Они всё понимают. Они всегда понимали.
Девушки возвращаются в прохладное нутро дворца, провожаемые внимательным взглядом бродяги, притаившегося в тени.
Кенамон из Мемфиса находит Телемаха на крепостной стене, когда тот пристально смотрит на горизонт, словно одной своей волей может приказать солнцу взойти или сесть.
Египтянин не собирался искать мальчишку – слишком болит его сердце после их первой встречи. И все же как редко разум бывает честен даже с самим собой: ведь, решив не искать, Кенамон без сомнений отправился прямиком туда, где царевич, скорее всего, мог оказаться в этот час, привычно вглядываясь в морскую даль. Его мучает нерешенный вопрос, обжигающая тоска, вызывающая желание закричать: «Разве ты не знаешь меня, мальчик?!» Желание выяснить: «Разве мы не друзья?» А за всем этим растущий страх, гнетущий ужас: «Что ты сделаешь теперь?»
Не то чтобы в голове у Кенамона крутятся сейчас именно эти мысли – они не оформлены, не облечены в слова. Но если бы его спросили, он выпалил бы именно это, чтобы тут же зажать рот руками, словно испугавшись тех чувств, что рвутся изнутри.
Я тяжело вздыхаю, когда он проходит мимо меня на пути к бойницам, но на пути у него не встаю.
– Телемах?
Парень вздрагивает, тянется к мечу на поясе, хоть и не носит его – все-таки он во дворце и это было бы странно, нелепо, – и колеблется при виде египтянина.
С одной стороны, Кенамон учил Телемаха сражаться. Поскольку отец его пропал, именно этот чужеземец из далекой страны тренировал его в холмах, командуя: «Шевелись,
Кенамон сражался не так, как, по мнению Телемаха, сражаются герои. У него грубые приемы, а их схватки были изнурительными – как для тела, так и для духа.
Телемах чувствует… что
Благодарность – невероятно неловкое чувство для Телемаха. Вся его жизнь пронизана чувством негодования, мыслями о подлом предательстве и страшной жестокости. И его история, сотканная из мелкого пренебрежения и неприкрытой лжи, – единственное объяснение, почему он вовсе не такой человек, которым, по собственному мнению, должен был стать.
– Кенамон, – выпаливает он с опозданием, слишком большим для вежливого приветствия. – Чего ты хочешь?
– Телемах, я… – Избыток эмоций смыкает уста так же надежно, как и открывает их. – Как ты?
Это все, что он может из себя выдавить, но в голосе египтянина слышится искреннее участие, почти теплота, на мгновение пронизанное чистым ужасом. Телемаху кажется, что Кенамон собирается его обнять, – сама эта идея мучительна, и его взгляд тут же испуганно мечется в поисках наблюдающего за всем бродяги.
– Твое путешествие… твои приключения… Ты выглядишь… хорошо. У тебя все в порядке?
Неразумно задавать такие вопросы.
И все же совершенно необходимо задать их.
Мудрость редко дается легко и часто бывает непрошеным гостем.
Телемах инстинктивно делает шаг назад, прежде чем Кенамон успевает подойти слишком близко. Этот шаг настолько мал, что почти незаметен, однако египтянин видит его, колеблется, едва не вздрагивает.
– Эта… эта история с луком, – начинает Кенамон уже медленнее, и в речи его теперь заметнее проступает акцент, а руки неловкими плетьми повисают по бокам. – Знаешь… Чем бы все ни закончилось… Что бы ни случилось, я всегда буду защищать твою мать. Я… Если я могу как-нибудь… если есть… Я питаю к ней глубочайшее уважение, но я никогда не покусился бы на твое наследие. Я бы… Я знаю, что царем мне не стать, но, если я могу сослужить службу… Оказать услугу тебе, твоей семье… Для меня это будет честью.
