Песнь Итаки полностью

Тут должны были раздаться крики, радостный топот, ликующий рев; торжествующие мужчины в едином порыве должны были кинуться к ней, устроив победную толчею. То, чего они так ждали, от чего зависели их жизни, – это же оно? То, что так долго представляли, наконец свершилось и оказалось почему-то намного скучнее их фантазий, словно неудачная строка, испортившая хвастливую балладу. Они все придумали себе, что произойдет, когда этот момент наступит; и в этом, как и во многих других вещах, сглупили.

Кроме того, те немногие из них, кто достаточно разумен, понимают: это только начало. Это только первый удар барабанов судьбы.

Стиснутые пальцы Телемаха побелели, дыхание резко, со свистом рвется из груди. Ему хочется закричать, завизжать, с размаху ударить мать по щеке. «Как ты смеешь, – ревет его сердце, – как смеешь? Как ты смеешь вытворять такое – сейчас, вообще… Как ты смеешь?!»

Но бродяга хватает его за запястье, стоит парню шевельнуться, и эта хватка мраморной статуи удерживает его на месте.

– Она предает… – шипит Телемах.

– Смотри, – отвечает бродяга, поблескивая темными глазами из-под спутанной гривы грязных волос. – Смотри.

Антиной первым поднимается, нарушая тишину, воцарившуюся после речи Пенелопы.

– Моя госпожа, – заявляет он. – Мы рады, что ты наконец-то пришла в себя! Могу я первым сказать…

Она взмахом руки велит ему замолчать. Он возмущен, полон негодования, но не сказать чтобы удивлен. Антиной привык, что в этом зале его частенько прерывают.

– Когда мой муж уплыл, – заявляет Пенелопа, – он велел мне хранить его царство, пока наш сын не станет мужчиной. Телемах, как вы видите, уже взрослый, и я горжусь… – Она запинается на этом слове, словно споткнувшись; неужели это скрытые чувства, кипящий вулкан эмоций заставляет дрогнуть ее голос? Или все это ложь? Как всегда, похоже, здесь и то и другое. – Я горжусь тем, каким он стал. Он отправился в плавание и доказал, что он воин, истинный царевич, которого чествуют и в Спарте, и в Микенах. Но одной крови недостаточно, чтобы править. Претендент должен доказать свою мощь, свое право занять трон моего мужа.

Она отступает в сторону. Из-за ее спины выходят Эос и Автоноя, которые держат какую-то вещь, укрытую тканью. Эту ткань Пенелопа снимает медленно и осторожно, словно предмет под ней пропитан ядом и она не смеет коснуться его даже пальцем.

Под тканью боевой лук.

Он не похож на греческий; скорее всего, Лаэрт, отец Одиссея, получил его от воителя из восточных степей, привыкшего стрелять прямо с колесницы, несущейся с такой скоростью, что внушила бы уважение даже дерзкому Аполлону. Стрелы, которые он посылает, в состоянии, если правильно подобрать наконечники, пробить даже самый крепкий доспех из бронзы – это могло бы внести существенные изменения в ход войн между греческими царями. По этой причине, а также из соображений воспеваемой поэтами чести и Лаэрт, и Одиссей старались не использовать лук в бою, чтобы не пришлось потом вести с царственными собратьями беседы вроде:

«– …Боги, Одиссей, ты утверждаешь, что этим луком можно убить воина в полной броне?

– Именно так, Ахиллес, можно.

– И как долго нужно учиться стрелять из него?

– Я бы сказал, что потребуется несколько лун подготовки, но всего пара недель уйдет на то, чтобы собрать отряд из, скажем, сотни рабов с такими луками. Даже выстрелив и тут же пустившись наутек, они смогли бы нанести серьезный урон.

– Отряд рабов, говоришь? Хочешь сказать, что на войну можно отправить бесправных и жалких, угнетенных и просто недовольных – и все это без многолетней подготовки и огромных вложений денег и сил? Просто снабдив их нехитрым оружием и возвышенными идеями? Что сказания о битвах могут превратиться из историй о великих царях и героях, доказывающих свою силу, честь и доблесть, обретающих бессмертие в сердцах людей, в рассказы о ничтожествах, стоящих в сотне шагов друг от друга, посылающих в противника безликую, неотвратимую смерть по причинам, никак не связанным с жаждой славы отдельного воина?

– Полагаю, можно сказать и так…»

И все в таком роде. Мои братья и сестры на Олимпе, когда я пытаюсь разъяснить им эту идею, смеются, не задумываясь, не понимая, что подобное может стать причиной гибели мира. Только Гефест, знающий, что хорошее орудие в правильных руках может намного больше, чем просто починить колесо, сломанное в дорожной грязи, хмурится и кивает, проявляя к разговору хоть какой-то интерес. Остальные поймут, только когда их герои – а следом и боги – будут повержены тяжелыми луками в руках безликих солдат, идущих строем.

Ну а пока вернемся к этому луку.

– Это лук моего мужа, – произносит Пенелопа, касаясь теплого дерева, словно через него пытается ощутить присутствие ушедшего хозяина. – Завтра вы попробуете свои силы с его помощью в испытании ваших воинских умений. За победителя я выйду замуж. А сейчас я в последний раз приглашаю вас насладиться угощением, вином и почтить память моего дорогого супруга, пусть даже я оплакиваю свою утрату и готовлю свое разбитое сердце принять то, что должно принять.