Ее рыдания немного стихают. Затем следуют несколько длинных, судорожных вздохов.
Она понимает, конечно, что не может плакать из-за Кенамона.
Тогда она стала бы блудницей, развратницей, слабой женщиной, склонной к вожделению и предательству, – не лучше ее сестры Елены, из-за которой огонь поглотил почти весь мир. Такой исход был бы совершенно неприемлемым – и даже опасным.
Но действительность такова, что она все еще рыдает, а в тенях у двери прячется бродяга, так что, по сути…
Я с трудом подавляю желание побарабанить пальцами, слышу, как шелестит ветер, отзываясь на мое нетерпение, но все же пытаюсь собрать все то немногое сострадание, что мне доступно, чтобы подтолкнуть Пенелопу краем ступни.
Она делает очередной судорожный вздох.
Даже не смотрит на дверь.
Складывает руки в молитве.
– О благословенная Афина, – начинает она, прерываясь, чтобы втянуть немного воздуха между скорбными всхлипами. – Госпожа войны и мудрости…
Я не возражаю. Самая важная сейчас часть ее молитвы – это те слова, что она произносит вслух, а не чувства, что кипят внутри. Поэты вспомнят только о словах.
– Благословенная Афина, – продолжает она, – та, что так долго оберегала наш дом. Если мой муж действительно мертв, если придется пос
– …возьми мою жизнь!
Я сжимаю ее плечо, когда слезы в очередной раз начинают потоком струиться по ее лицу, капая с носа, попадая в рот. С трудом сделав глубокий вздох, она продолжает, просто на всякий случай:
– Если мой муж мертв, позволь мне последовать за ним! Молю тебя, богиня, не заставляй меня больше выносить эту муку!
Я снова меняю направление ветра – какая переменчивая у нас сегодня погода! – чтобы убедиться, что ее слова достигли слуха тени у двери. Бродяга, прижавшись спиной к стене, быстро, прерывисто дышит. В песнях именно этот момент укрепит его решимость. Это важный кусок, ключевая часть легенды, которую будут передавать из уст в уста. Я не смогу сделать Одиссея героем, если он просто перебьет безоружных гостей на пиру; подобный поступок был бы нарушением священных законов гостеприимства в Греции, выставил бы его монстром или того хуже – просто очередным безумцем, обуреваемым местью, гордыней или честолюбием. Нет. Его должна вести высшая сила, у него должны быть причины, он должен постепенно прийти к правильным выводам, и, когда нанесет удар, поэты споют, что кровь его вскипела от молитв убитой горем жены. И таким образом чудовищность поступка будет оправдана. Таким образом имя Одиссея может быть очищено, а с ним и мое.
Пенелопа, выполнив свой долг, снова прячет лицо в ладонях, прижимает их покрепче, чтобы заглушить всхлипы, позволяет холоду коснуться ее воспаленных глаз, пылающего сердца, сгорающей души. Постепенно возвращает самообладание.
Чуть позже я сажусь рядом с Пенелопой, положив руку ей на плечо.
Она медленно выпрямляется.
Также медленно восстанавливает дыхание.
Медленно поднимает глаза к небесам. Затем громко, не глядя на меня, цедит:
– Боги. Цари. Герои Греции. – Что-то хочется высказать ей в адрес всех перечисленных, что-то сложное, яркое, горькое. Она пытается подобрать слова, но находит лишь: – Чтоб вы все провалились.
Затем она поднимается, и я позволяю ей уйти.
Есть на Олимпе великие богини.
Гера, когда-то бывшая матерью-землей, матерью-пламенем. Зевс взял ее в жены, когда ему приелись все ее сестры. Даже тогда, даже в те далекие дни, боги начали менять мир с того, что заявили, будто принужденная к браку женщина не должна требовать наказания для того, кто ее принудил, но должна сама искупить то, что с ней сделали. И потому сила Геры иссякла, и вместо свежей крови на обсидиановом клинке «Терпи, терпи, терпи» стало мантрой матери-богини. Мы не можем наказывать мужчин, поэтому сами должны принимать наказание, когда возможно. Вцепись в те жалкие обрывки власти, что тебе достались, в объедки с мужниного стола – и терпи. Что еще тут поделать?
Так пала первая из нас – мать пламени.
