Афродита, которую боги боятся из-за того, что вожделеют ее: ведь это значит, что у нее есть власть над ними. Чтобы ослабить ее мощь, они принижали ее, высмеивали ее величие, называли подстилкой, пустоголовой красоткой. Ведь если любовь, наслаждение и близость таят такую мощь – что ж, они должны
Деметра выполняла свои обязанности без единой жалобы, как и следует женщине, пока ее дочь не отправилась в подземный мир. Тогда она разрушила мир, и смертных поразил голод, детей выкосил мор, земля покрылась льдом. Отношение ее дочери к этой ситуации не интересовало богов: материнство как обладание, как владение, как право разрушить мир, оправдываясь своим личным горем, было намного важнее желаний Персефоны.
Артемида отдалилась от сородичей-олимпийцев, укрывшись со своими нимфами и наядами в лесах. Для нее не существовало сексуального влечения, и она жила особняком, нетронутая и не жаждущая этого. Со временем боги почти забыли о ней, пока какой-то глупец не пролил кровь на ее священных землях – и даже тогда ей пошли навстречу, как потакают ребенку, еще не ставшему женщиной.
Мой отец познал мою мать Метиду, а затем, услышав пророчество о том, что дитя этого союза превзойдет его в мудрости, проглотил ее целиком. Это не помешало мне, целой и невредимой, появиться из его черепа.
Тогда он заявил, что привязался ко мне. Привязанность стала орудием, которое он использовал, чтобы контролировать меня и одновременно утвердить свою власть надо мной, вроде: «Я так привязался к милой крошке, разве она не очаровательна? Интересно, что творится в ее маленькой хорошенькой головке?»
Естественно, я стремилась заслужить его уважение, его любовь, его восхищение. А какой бы ребенок не стремился? Но со временем я поняла, что все это лишь орудия тайного управления, способные не хуже копья поразить душу и оставить на ней столько шрамов, сколько он пожелает. Я была его милой крошкой, его славной совушкой, его малышкой, кем угодно, кроме богини войны, богини мудрости – единственной, за исключением него самого, кто способен повелевать громом и молнией. Некоторое время я считала почтительность и скромное остроумие полезной тактикой, способной подчинить его моей воле, и принижала свою значимость, потворствуя его собственной. Это было необходимо как для моей безопасности, так и для достижения целей.
Я помнила, как кончила моя мать. Чтобы пресечь посягательство на мой разум, мою душу, я дала обет целомудрия. Я скрыла лицо шлемом, воздела щит на руку и отреклась от любых проявлений желания, томления или страсти. Я закрыла все пути к своему телу и душе, и более того – намного больше – я наказывала женщин за то, что сделали с ними мужчины, утверждая, что им следовало закрыться от всего, как и мне. Что, по их мнению, должно было с ними случиться, если они посмели смеяться в голос и напоказ радоваться жизни? Едва ли это вина мужчины, что он не смог сдержаться; просто так устроен мир. Я смеялась над смертями тысяч безымянных, пожимала плечами, узнав об очередном корабле, разбитом о скалы моим дядей Посейдоном, интересовалась лишь соревнованиями в силе, власти и мощи оружия.
Короче говоря, превратила себя в типичного мужчину с Олимпа.
Я думала, поступив так, я смогу, наконец, показать себя, засиять – и не как какая-то глупая женщина, но как воплощенные мудрость и война, ослепляя прочих богов.
Отчасти это сработало. Меня не высмеивали, как Афродиту; не затыкали поспешно рот, как Гере или Деметре, едва те начнут говорить. Конечно, этого было недостаточно, но это уже кое-что – вот только лишь кое-чего я и смогла добиться.
Тогда я не понимала, чем еще может обернуться моя попытка изобразить мужчину. Ведь мужчинам
И тут появился Одиссей.
Четверо женихов умирают этой ночью.
И все четверо известны как хорошие лучники.
Лишь одно из тел будет найдено утром; от прочих предусмотрительно избавляются – и Пенелопе становится известно об их смерти намного, намного позже.
Еще тринадцать женихов сбегают.
