Многие женихи принесли подарки в последней безнадежной попытке склонить весы в свою пользу. Их вежливо встречает Мелитта, аккуратно размещая их подношения на столе, расположенном у ближайшей к кухням стены, – наверное, для того, чтобы Пенелопа, когда появится, могла походя заметить: «Милостивые боги, какая прелестная вещица» или, возможно, «О Нисас, я и не знала, что ты так хорошо разбираешься в жемчуге» и тому подобное.
Присутствуют также два советника Одиссея – Эгиптий и Пейсенор. Они шепчутся друг с другом, спрашивают: «Ты не видел Медона? Он должен быть здесь». Меланта стоит неподалеку от них. Ей велели не уходить, пока они не будут в безопасности, а вся эта заварушка не закончится.
Поэтов не пригласили. Всем понятно почему. После их уведомят об исходе событий и о том, как достойно и мужественно вел себя победитель. Последнее, что всем нужно, – это умный человек с даром слова, который расскажет всю правду о грядущих событиях…
Служанки с кувшинами вина идут уже на второй круг, когда спускается Пенелопа. Она смыла траурные разводы и надела лучший наряд. Вуаль мягкими складками спадает на ее лицо. Эос придерживает царицу под руку, словно та слишком хрупка и не способна идти без поддержки, и ведет ее к подножию мужнего трона с видом человека, приближающегося к святыне. Отпускает. Отступает. Женихи, поворачиваясь, впиваются в нее взглядами. И бродяга смотрит пристальнее всех. Все замирают. Пенелопа мгновение наслаждается этим. Так редко – крайне редко – мужчины в этом зале ловят каждое ее слово, слушают пусть с притворным, но вниманием.
– Славные мужи, – провозглашает она ровным, словно обкатанная волной галька, голосом. – Почтенные гости. – Эти слова льдом сковывают ее рот; они обжигают, от них немеют губы, она уже не уверена, что они значат, и ей кажется, будто они осквернены, пусть даже она не совершила никакого святотатства. – Спасибо всем вам за ваше присутствие и за те прекрасные дары, что вы принесли в дом моего мужа. Но я не нуждаюсь в лести, и привязанность мою не купить побрякушками. – Небрежный взмах руки, подражание сестрице Елене, которая могла движением пальца велеть: «Ах, принеси-ка мне веер из перьев, ведь я так слаба, но могу приказать», – но Пенелопе никогда не удавалось повторить подобный жест, хотя она тренировалась.
Автоноя поднимает лук Одиссея, показывает его всем собравшимся.
– Мой муж был великим воином и могущественным царем. А потому испытание будет простым. За того, кто сможет натянуть тетиву этого лука и пустить стрелу между лезвиями этих топоров, я выйду замуж.
Раздается ропот недовольства, протестующее ворчание. Это же все чепуха, абсолютная чепуха… Все взгляды обращаются к Амфиному, уже принявшемуся разминать шею. Антиной, облизнув губы, выступает вперед. Его отец уже начал собирать людей для неизбежной битвы, но их пока недостаточно, чтобы захватить дворец, – еще нет. Многие из женихов неприятно удивлены тем, как быстро после стольких лет ожидания стали развиваться события, как грубо приходится действовать, чтобы собрать сторонников. Антиной открывает было рот, намереваясь заговорить, бросить упрек толпе колеблющихся мужчин, – но его перебивают.
– Я это сделаю.
Телемах выходит в центр зала.
Он никому не говорил о своем намерении, и бродяге, скорчившемуся в темном углу, приходится проглотить свою досаду, сдержать негодующее шипение, когда юный царевич выходит вперед. Женихи качают головами, ворчат: все идет не по плану, совсем не по плану. Но голос Телемаха заглушает их:
– Это дом моего отца, лук моего отца. Я натяну тетиву, пущу стрелу, и больше не будет споров о том, достойный ли я наследник, равен ли я по силе любому из собравшихся здесь. После этого один из вас непременно женится на моей матери. – Его губы кривит усмешка, глаза обливают презрением застывшую под вуалью фигуру Пенелопы у подножия мужнего трона. – Женится на ней – и покончим с этим. Она – не часть наследия моего отца.
Эвримах пытается возразить:
– Э-э-э, ну, на самом деле, это не…
Но Антиной, подняв руки, гаркает:
– Непременно, Телемах! Если ты думаешь, что сможешь собрать отцовский лук и выстрелить из него, конечно, сделай это!
Антиною не важно, кто пустит эту стрелу; как бы то ни было, его отец придет с копьем и мечом, даже если свой ход они смогут сделать лишь на свадебном пиру.
Я со вздохом наблюдаю, как Телемах, мрачнея на глазах, шагает к ждущему его оружию. Он берет тетиву, хватается за лук, тянет и гнет, тянет и гнет, тянет и гнет – и терпит неудачу. В зале раздается смех, сперва редкие смешки и тихое хихиканье, которое затем перерастает в презрительное фырканье, от которого горят щеки. Дело не в невероятной силе Одиссея или его отца. Просто у этого оружия есть одна маленькая хитрость… Само собой: во всем обычно есть своя маленькая хитрость.
Телемах прекращает попытки, лишь когда слышит, как что-то щелкает в шее, когда чувствует, что руки вот-вот разожмутся, и когда, подняв голову, замечает сквозь взрывы уже неприкрытого веселья, как бродяга в углу незаметно качает головой.
