В девять вечера, когда Амрита принимала душ перед сном, раздался стук в дверь. Из лавки явился мальчик с тканью для сари. Подросток промок до нитки, но материал был надежно упакован в пластиковый пакет. Я дал ему на чай десять рупий, но он настоял, чтобы я разменял на две бумажки по пять. Десятирупиевая банкнота была слегка разорвана, а при повреждении индийские деньги, очевидно, выходят из обращения. Этот обмен подпортил мне настроение, а когда появилась Амрита в шелковом халате, ей было достаточно одного взгляда на пакет, чтобы заявить о досадной ошибке. В лавке перепутали ее рулон с тканью Камахьи. Потом мы потратили двадцать минут на поиски нужного номера Бхарати в телефонной книге, но это имя было не менее распространенным, чем «Джоунс» в нью-йоркском телефонном справочнике, и Амрита высказала мысль, что семья Камахьи, возможно, вообще не имеет телефона.
– Черт с ней, с этой тканью, – сказал я.
– Легко тебе говорить. Попробовал бы ты целый час выбирать материал.
– Камахья, наверное, принесет твою покупку.
– Тогда лучше бы завтра, если в понедельник утром мы улетаем.
Мы улеглись рано. Один раз Виктория проснулась, слегка всхлипывая из-за какого-то детского сна, заставлявшего ее испуганно подергивать ручками и ножками, но я поносил ее по комнате, пока она крепко не заснула, довольно пустив мне слюни на плечо. В течение следующих двух часов в комнате становилось то жарче, то холоднее. Стены дребезжали от разнообразных механических шумов. Звуки были таковы, что казалось, все здание набито лифтами, которые поднимаются при помощи цепей и лебедок. Через пару номеров по коридору шумела и хохотала компания арабов, у которых и в мыслях не было перенести свое веселье в комнату и закрыть дверь.
Примерно в половине двенадцатого я поднялся с влажных простыней и подошел к окну. Дождь все барабанил по улице. Не было ни одной машины.
Я открыл свой чемодан. С собой я взял лишь две книги: свою последнюю книжку в твердом переплете и купленное мной в одном лондонском книжном магазине пингвиновское издание поэзии Даса в мягкой обложке. Усевшись на стул возле двери, я включил торшер.
Признаюсь, что сначала открыл собственную книгу. Она раскрылась на заглавной поэме «Зимние настроения». Я попытался читать, но казавшийся раньше очень тонким образ старухи, бродящей по своему дому на ферме в Вермонте и общающейся с мирными привидениями, в то время как снег засыпает поля, совсем не стыковался с жаркой калькуттской ночью и звуками безжалостного муссона, сотрясающего оконные стекла. Я взялся за другую книгу.
Поэзия Даса сразу же увлекла меня. Из коротких вещей в начале самое большое удовольствие я получил от «Семейного пикника» с его юмористическим, но ничуть не снисходительным взглядом на необходимость терпеливо сносить чудачества родных. Лишь беглая ссылка на «…голубые, насыщенные акулами воды Бенгальского залива. Незатмеваемые парусом или дымом далекого парохода» и краткое описание «…храма Махабалипурам, песчаник, истертый морем, возрастом и молитвой, ставший теперь игрушкой со сглаженными углами, для карабкающихся детских коленок и фотографий дядюшки Нани» определяли местом действия Восточную Индию.
На «Песнь матери Терезы» я смотрел уже другими глазами. Теперь я меньше внимания обращал на академичное влияние Тагора в разработке этой многообещающей темы, и гораздо очевиднее казались мне прямые указания на «…смерть на улице, смерть на обочине, безнадежные одиночества, среди которых она шла, теплый детский плач о помощи, на холодной груди не имеющего молока города». И, тогда я попытался представить, будет ли когда-нибудь признано эталоном сострадания, каковым, как я чувствовал, оно и является, – это эпическое произведение Даса о юной монахине, услышавшей зов во время переезда в другую миссию и отправившейся в Калькутту, чтобы помочь бесчисленным страждущим, хотя бы предоставив им место, где бы они могли упокоиться в мире.
Я повернул книгу, чтобы взглянуть на фотографию М. Даса. Она успокоила меня. Высокий лоб и печальные, чистые глаза напомнили мне фотографии Джавахарлала Неру. В лице Даса были те же аристократическое изящество и достоинство. Лишь очертания рта, полноватых губ с приподнятыми уголками наводили на мысль о чувственности и некотором эгоцентризме, столь необходимых поэту. Я вообразил, что вижу, откуда у Камахьи Бхарати такая чувственная красота.
Выключив свет и пристроившись рядом с Амритой, я уже гораздо легче смотрел на грядущий день. А дождь на улице продолжал поливать скученный город.
