– Нет, она мне не понравилась, – сказал я. – Совсем не понравилась. Но отдельные места в ней весьма…, примечательны. Ужасны и примечательны.
– Да-а-а.
– Почему вы ее написали?
М. Дас снова закрыл глаза. Страшная голова наклонилась вперед, и мне показалось на секунду, что он уснул. При свете лампы пятна на его голове имели серо-зеленую окраску.
– Она должна быть опубликована, – хрипло прошептал он. – Вы мне поможете? – Я колебался. У меня не было уверенности в том, что последняя фраза была вопросом.
– Хорошо, – сказал я наконец. – Скажите, почему вы это написали. Что вы здесь делаете?
Дас снова посмотрел на меня и каким-то магнетическим сигналом дал понять, что мы здесь не одни. Я, бросил взгляд в сторону, но ничего, кроме черноты, не увидел.
– Как вы… – Я колебался. – Как вы стали таким?
– Прокаженным.
– Да.
– Я уже много лет такой, мистер Лузак. Я не обращал внимания на признаки. Чешуйчатые пятна у меня на руках. Боль, после которой наступило онемение, Даже когда я раздавал автографы во время поездок и вел семинары в университете, мои руки и щеки ничего не чувствовали. Я знал правду задолго до появления открытых язв, задолго до той недели, когда я поехал на восток на похороны своего отца.
– Но ведь сейчас уже есть препараты! – вскричал я. – Вы же наверняка должны были знать…, лекарства! Это уже умеют лечить.
– Нет, мистер Лузак, это не вылечить. Даже те, кто верит в лекарства, признают, что можно контролировать только симптомы, иногда задерживать их развитие. Но я был последователем философии здоровья Ганди. Когда выступила сыпь и появилась боль, я голодал, соблюдал диеты, я делал клизмы и очищал тело, как и душу. Много лет я занимался этим. Не помогло. Я знал, что не поможет.
Сделав глубокий вдох, я вытер руки о штаны.
– Но если вы знали, что…
– Послушайте, пожалуйста, – прошептал поэт. – У нас немного времени. Я расскажу вам одну историю. Было лето 1969 года – сейчас мне то время кажется другим веком, другим миром. Моего отца кремировали в небольшой деревушке, где я родился. Кровоточащие язвы были видны уже много недель. Я сказал братьям, что это аллергия. Я хотел одиночества. Я не знал, что делать.
Во время долгой поездки обратно в Калькутту у меня было время подумать. Вы когда-нибудь видели лепрозорий в нашей стране, мистер Лузак?
– Нет.
– Лучше не видеть. Да-а-а, я мог уехать за границу. У меня были деньги. Врачи в столь просвещенных государствах, как ваше, мистер Лузак, редко сталкиваются с заболеванием Хансена на поздних стадиях. В наиболее современных государствах проказы, как вызнаете, собственно, и не существует. Это болезнь грязи, нечистот и антисанитарных условий, забытая на Западе со Средних веков. Но она не забыта в Индии. Знаете ли вы, мистер Лузак, что в одной только Бенгалии полмиллиона прокаженных?
– Нет, – ответил я.
– Нет. И я не знал. Но мне сказали. Большинство, видите ли, умирает по другим причинам, до того, как болезнь разовьется. На чем я остановился? Ах да.
Я прибыл на станцию Хоура вечером. К тому времени я решил, что делать дальше. До этого я подумывал о поездке за границу на лечение. Я обдумывал как пережить многолетнюю боль по мере того как болезнь будет медленно распространяться по телу. Я думал о том, как подчиниться унижению и изоляции, которых потребует такое лечение. Я все обдумывал, мистер Лузак, но отверг это. И как только я принял решение, я почувствовал себя очень мирно. В тот вечер, когда я смотрел на огни станции Хоура из окна вагона первого класса, я был вполне в ладу с самим собой и со всей вселенной.
Верите ли вы в Бога, мистер Лузак? Я не верил. Не верю и сейчас…, ни в одного бога света, пожалуй. Есть другие…, но на чем я остановился? Да. Я покинул вагон в умиротворенном состоянии духа. Мое решение позволяло мне избежать не только боль немощи, но и боль разлуки. По крайней мере я так думал.
Я отдал свои вещи изумленному нищему там же, на станции. Ах да, вы должны простить меня, мистер Лузак, за избранный мной вчера способ передать вам рукопись. Ирония – одно из немногих, оставшихся у меня удовольствий. Жаль только, что я при этом не присутствовал. Так о чем мы? Да, я покинул вокзал и пошел к чудесному сооружению, которое мы называем «мост Хоура», Вы его видели? Да, конечно, видели. Как глупо с моей стороны. Я всегда считал его восхитительным образцом абстрактной скульптуры, мистер Лузак, совершенно неоцененным произведением искусства, каковым он является. Той ночью мост был сравнительно безлюдным – лишь несколько сотня пешеходов шли по нему.
Я остановился посередине. Колебался я недолго, потому что не хотел иметь время на раздумья. Должен признаться, что сочинил небольшой сонет, прощальное стихотворение, можно сказать. Я, тоже когда-то был сентиментальным поэтом.
