На территории завода царила тишина. Теперь я понял, насколько привык к постоянным звукам человеческих голосов, к движению…, к людям в этом перенаселенном городе. А здесь, по мере перемещения от одного затененного прохода к другому, тишина становилась такой же густой, как и влажный воздух. Я не мог поверить, что этот производственный комплекс еще работает. Небольшие кирпичные здания почти сплошь заросли сорняками и вьющимися растениями. В расположенном высоко на стене окне, состоявшем когда-то не меньше чем из сотни квадратных стекол, уцелело не больше десяти – двенадцати. На месте остальных зияли черные дыры с зазубренными краями, через которые время от времени порхали маленькие птички. Повсюду виднелись пустые бочки, когда-то ярко-красные, желтые, голубые, а сейчас покрытые коростой ржав чаны.
Мы свернули в еще более узкий проход, эдакий cul-de-sacnote 4. Я резко остановился. Моя рука потянулась к нижнему правому карману рубашки сафари, к тяжелому размером с кулак камню, который я подобрал, пока мы взбирались по склону. Может показаться невероятным, но, оказавшись здесь, я не испытывал страха, а лишь сильное любопытство по поводу того, что эти двое собираются делать дальше. Я бросил взгляд через плечо, чтобы убедиться, что сзади никого нет, мысленно наметил пути к отступлению в лабиринте проходов и снова повернулся к двум капаликам. Присматривай за коренастым, говорила мне какая-то часть рассудка.
– Туда.
Тот, что в хаки, показал на узкую наружную деревянную лестницу. Дверь наверху находилась чуть выше, чем должно быть на обычном втором этаже. Кирпичную стену покрывали заросли плюща. Окон не было.
Я не тронулся с места. Моя рука сжимала камень. Мои провожатые подождали, переглянулись, резко повернулись и пошли обратно, в ту сторону, откуда мы пришли. Я сделал шаг в сторону, встал спиной к стене и позволил им уйти. Они явно и не ждали, что я последую за ними. Некоторое время до меня доносились звуки их шагов по гравию, а потом тишину нарушало лишь мое тяжелое дыхание.
Я посмотрел наверх, вдоль крутой лестницы. Высота стен и узкая полоска неба вызвали у меня легкое головокружение. Вдруг из темного пространства под крышей вылетела стая голубей, тут же устремившихся прочь. Их крылья хлопали точно ружейные выстрелы. Они кругами поднимались в свинцовое небо. Для половины четвертого пополудни казалось слишком темно.
Я вернулся на место пересечения проходов и посмотрел в обе стороны. Через сто шагов, не больше, все терялось во мраке. Я ощущал в руке прохладу и тяжесть камня, орудия пещерного человека. Его гладкая поверхность была испачкана красной глиной. Я поднес камень к щеке и снова посмотрел на дверь, видневшуюся футах в тридцати вверху, на заросшей плющом стене. На двери имелось стекло, но его уже давно замазали краской.
На секунду прикрыв глаза, я успокоил дыхание. Затем, опустив камень в карман рубашки, я начал взбираться по прогнившей лестнице навстречу неизвестности.
…Ты, шлюха Калькутта,
Ты мочишься желтой проказой, как желтушной мочой,
Как великой художественной фреской…
Комната была очень маленькой и очень темной. Небольшая масляная лампа – открытое пламя, потрескивающее над поверхностью прогорклого масла, – стояла посреди квадратного деревянного стола, но и ее слабый свет поглощался висевшими со всех сторон рваными черными шторами. Помещение напоминало не столько комнату, сколько убранный в черное склеп. У стола в ожидании стояли два стула. На неровной поверхности стола лежала книга, название которой трудно было разобрать при слабом свете. Но я понял, что это за книга, и не разглядывая обложку. «Зимние духи», сборник моих стихов.
Открыв дверь, я сначала попал в коридор, настолько узкий и темный, что я чуть не улыбнулся, вспомнив аттракционы в парке Ривервью. Плечами я задевал отслаивающуюся с обеих сторон штукатурку. Спертый воздух пропитался запахом древесной гнили и плесени, навевавшим воспоминания о том, как я в детстве лазил под наше зарешеченное крыльцо, чтобы поиграть там в темноте и сырости. Я не стал бы входить в этот узкий коридор, если б сюда не просачивался слабый отсвет масляной лампы.
Ступив в комнату, я сразу же наткнулся на черную марлевую занавеску. Она довольно легко отошла в сторону, распадаясь от моего прикосновения, словно заброшенная паутина.
Если экземпляр моей книги был положен сюда, чтобы меня заинтриговать, он достиг этой цели. Если же предполагалось, что, увидев свой сборник, я расслаблюсь, то тогда затея не увенчалась успехом.
Я остановился примерно в двух шагах от стола. Снова у меня в руке оказался камень, но выглядело это жалко, по-детски. Я опять вспомнил аттракционы в парке Ривервью и на этот раз ухмыльнулся помимо своей воли. Если из занавешенной темноты на меня что-нибудь выпрыгнет, оно получит добрую порцию гранита по физиономии.
– Эй!
