Мне не нужно было открывать только что купленную книгу, чтобы вспомнить поэму, о которой говорил Дас.
Именно этот образ получил широкую известность в шестидесятых, благодаря песне Саймона и Гарфункеля. Я постоянно об этом мечтаю.
Часов в семь я переодел штаны, умылся и сошел вниз для легкого ужина из риса с перцем и жареного теста, которое Амрита всегда называла «пури», но в меню оно почему-то носило имя «лучи». Под еду я выпил две кварты холодного бомбейского пива и, вернувшись в номер примерно через час, чувствовал себя уже не так угнетенно. Шагая по коридору, я вроде бы расслышал звонок телефона в номере, но пока я возился с ключом, звук утих.
Коричневый сверток по-прежнему лежал на полке шкафа, куда я его и засунул. Пистолет был меньше, чем мне казалось поначалу. Возможно, именно его игрушечность и помогла мне решить, что делать дальше.
Из пакета с аптечными покупками я извлек пачку бритвенных лезвий и пузырек клея. Затем я прикинул размеры трех книг побольше, но лишь сборник стихов Лоуренса Даррелла в твердой обложке показался подходящим. За дело я принялся с тяжелым сердцем: мне всегда была ненавистна даже мысль о том, что можно испортить книгу.
Минут сорок я резал, все время рискуя порезать пальцы, прежде чем работа была закончена. Мусорная корзинка наполнилась искромсанной бумагой. Внутри книга имела теперь такой вид, словно крысы грызли ее не один год, но пистолет отлично лег в приготовленное для него углубление.
При одном его виде у меня учащался пульс. Я продолжал твердить себе, что всегда волен передумать и выбросить эту штуку где-нибудь в переулке. Книга и вправду могла послужить удобным тайником для того, чтобы вынести пистолет из гостиницы и зашвырнуть куда-нибудь подальше. По крайней мере так я говорил себе.
Однако я достал пистолет из гнезда и осторожно дожал снаряженную обойму, пока не сработала защелка. Я поискал предохранитель, но не нашел. Затем я уложил пистолет обратно в книгу и аккуратно склеил листы в нескольких местах.
Я постоянно об этом мечтаю.
Покачав головой, я уложил книги в коричневый пакет с надписью «КНИЖНАЯ ТОРГОВЛЯ МЭННИ». Даррелл лег третьим снизу.
Было без десяти девять. Заперев номер, я быстро пошел по коридору. И как раз в этот момент открылись двери лифта, и оттуда появилась Амрита с Викторией на руках.
И полночные звериные крики…
Кто кому враг, кто…
В свирепости этого лживого города?
– Бобби, это было ужасно. Рейс на час дня отложили до трех. Мы пересаживались с места на место, а кондиционеры большую часть времени не работали. Стюардесса сказала, что это по техническим причинам, но бизнесмен, сидевший рядом, объяснил, что между пилотом и бортинженером нечто вроде междоусобицы, и что две последние недели такое случалось несколько раз. Потом самолет снова отбуксировали к аэропорту, и всем нам пришлось сойти. Виктория меня всю обслюнявила, и у меня не было времени даже переодеться в другую блузку, которую я уложила в сумку. О, Бобби, это было ужасно.
– Угу, – буркнул я и посмотрел на часы. 9:00. Амрита сидела на кровати, а я все еще стоял возле открытой двери. До меня никак не доходило, что она и ребенок действительно здесь. Проклятие, проклятие, проклятие. Я испытывал желание схватить Амриту и жестоко ее встряхнуть. Меня мутило от усталости и путаницы в мозгах.
– Потом нам сказали перейти на другой рейс до Дели с посадками в Бенаресе и Хаджурахо. Я бы как раз успела на «Пан Ам», если бы мы вылетели вовремя.
– Но не вылетели, – ровным голосом сказал я.
– Конечно, нет. А наш багаж так и не перегрузили. И все же я планировала улететь на семь тридцать рейсом на Бомбей, а оттуда на «Би-Эй» до Лондона, но самолету из Бомбея пришлось садиться в Мадрасе из-за неисправности посадочных огней в калькуттском аэропорту. Рейс перенесли на одиннадцать, но я, Бобби, так устала, а Виктория проплакала несколько часов…
– Я понимаю.
– Ах, Бобби, я все названивала и названивала, но тебя не было. Администратор обещал передать то, что я просила.
– Он не передал, – заметил я. – Я видел его, когда вошел, но он ничего не сказал. Амрита вполголоса выругалась.
– Он же обещал.
Она никогда не прибегала к ругательствам, если только не могла воспользоваться непонятным языком. Она знала, что я не говорю по-русски. Чего она не знала, так это того, что именно это русское непристойное выражение охотно употреблял мой дедушка-поляк, чтобы охарактеризовать всех русских.
– Не важно, – сказал я. Это меняет все дело.
– Прости, но у меня все мысли были только о холодном душе, о том, чтобы покормить Викторию и чтобы лететь с тобой завтра.
– Правильно, – сказал я.
Подойдя к ней, я поцеловал ее в лоб. Не помню, чтобы видел Амриту хоть раз такой расстроенной.
– Все хорошо. Завтра утром уедем. Я снова бросил взгляд на часы. 9:08.
– Сейчас вернусь.
– Ты уходишь?
