Я не отрицаю, что она помогла тебе примирить Хомейну с Солиндой — но для тебя она значит больше, чем это.. Ты хотел жениться на ней потому, что — как и все мужчины, видевшие ее — желал ее. Такова ее власть.
— Турмилайн…
— Я ухожу, — она сказала это тихо, со спокойной уверенностью женщины, знающей, чего она хочет от мужчины. — Но вот что я скажу тебе от нас обоих: мы этого не хотели.
Турмилайн улыбнулась, и я увидел ее словно бы глазами Финна: не принцессу, не добычу, не сестру Кэриллона даже. Я увидел женщину — не более, не менее.
Неудивительно, что он пожелал ее.
— Ты отослал его в Обитель, чтобы он залечил свои раны. Ты отослал туда меня — ради безопасности. Я ухаживала за ним, когда этого не могла делать Аликс, я думала о том, что он за человек, если так служит моему брату… он дал мне ту безопасность, в которой я нуждалась. Вскоре это переросло в нечто большее, — она покачала головой. — Мы не хотели дурного. Но теперь его толмоора изменилась, моя же — следовать за ним.
— Толмоора — это для Чэйсули, — бесцветным голосом сообщил ей я, — Нет, Торри. Я не хочу терять еще и тебя.
— Тогда верни его к себе на службу.
— Я не могу! — крик эхом отдавался в подземелье, полном молчаливых лиир, Разве ты не видишь? Электра — Королева, а он — Чэйсули, Изменяющийся. Неважно, что буду говорить я — Финна всегда будут подозревать в намерении убить королеву. А если он останется, он действительно может ее убить. Он не рассказывал тебе, что собирался сделать?
Ее губы побелели:
— Рассказывал. Но у него не было выбора…
— У меня теперь — тоже, — я покачал головой. — Или ты думаешь, что я не хочу, чтобы он вернулся? Боги, Торри, ты не знаешь, чем были для нас двоих годы, проведенные в изгнании! Он был со мной слишком долго для того, чтобы я так легко мог перенести расставание с ним. Но так нужно. Что я еще могу сделать? Я никогда не смогу доверять ему в том, что касается Электры…
— Может быть, ты не должен доверять ей?
— Я женился на ней, — угрюмо ответил я. — Она нужна мне. Если я позволю Финну остаться, и с Электрой что-нибудь случится, знаешь, что будет с Хомейной?
Солинда восстанет. Ни одна армия не сумеет укротить разъяренную страну. Это убийство, Торри, — я медленно покачал головой. — Или ты думаешь, что кумаалин завершилась? Нет. Не будь так глупа. Это можно остановить, но приказать забыть нельзя. Слишком долго Чэйсули были ненавистны Хомейне. И это еще не конец.
Факел шипел и потрескивал, тени плясали на лице Торри.
— На этот раз их народ может погибнуть. А с ним погибнет и Хомейна.
По ее лицу катились сверкающие капли слез:
— Кэриллон, — прошептала она, — у меня будет ребенок от него.
Когда я смог говорить хотя бы шепотом — так сильно было потрясение — я произнес его имя. Потом, про себя:
— Как я этого не заметил?
— Ты не приглядывался. Не обращал внимания. А теперь слишком поздно, — она подобрала юбки и полы плаща. — Кэриллон… он ждет меня. Мне пора уходить.
— Торри…
— Я ухожу, — мягко сказала она, — Я хочу быть с ним.
Мы стояли и молча смотрели друг на друга: в подземелье, полном мраморных лиир, было слышно только потрескивание факела. Я слышал далекие крики ястреба и сокола, и вой волка, преследующего добычу. Вспоминал, что значит быть Чэйсули…
Я бросил в пропасть факел:
— В темноте я никого не увижу. Человек может уйти или остаться — я даже не узнаю этого.
С верхней площадки лестницы падал рассеянный свет. Кто-то стоял наверху с факелом. Кто-то, кто ждал Торри.
Я видел слезы на ее лице, когда она подошла поцеловать меня. А потом она ушла, и я остался наедине с тишиной и лиир.
Я захлопнул крышку люка. Поток воздуха взметнул легкий пепел, тут же осевший на моей одежде — но мне это было безразлично. Я снова завалил железную плиту углями и поленьями и в одиночестве покинул тронный зал.
Я собирался лечь, хотя и знал, что не смогу уснуть. Собирался утопить горе в вине. хотя и знал, что не опьянею. Собирался попытаться забыть, хотя и знал, что это невозможно.
Приди, о госпожа моя, и слушай душу мою Я струны сплету из нитей души, чтобы песнею стал ее стон.
Но не тронут тебя мольбы, Если сердце сковано льдом.
И уста твои вовек не шепнут — «люблю».
Я остановился. Волшебство музыки обняло меня и я тут же понял — это Лахлэн. Лахлэн и его Леди. Лахлэн, все песни которого были сложены для Торри.
Приди, о госпожа моя, и рядом со мною сядь:
Я сложу тебе песню прекрасней той, что звезды в небе поют.
Я молю — останься со мной, Я буду любить и ждать, Я отдам тебе сердце мое И арфу мою…
Я пошел на звук песни и обнаружил в маленькой комнатке Лахлэна. На полу были разбросаны подушки, но Лахлэн устроился на трехногом табурете, обитом бархатом, руки его касались Леди с такой нежностью, словно она была женщиной м его возлюбленной. Я остановился в дверях, завороженный мерцанием золотых струн и чудесного камня.
Он склонился к арфе, музыка полностью поглотила его, лицо его было спокойным и мирным, глаза закрыты, черты лица тонки и аристократичны.
Менестрель-арфист несет на себе печать богов и никогда не забывает об этом.
Потому все они так уверены в себе и горды.
