— Разве? я покачал головой. — Однажды ты сказал мне, что клан и клановые связи создают более прочные узы, чем что-либо иное в культуре Чэйсули. Я не забыл этого. Я отпускаю тебя, чтобы ты мог вернуться ко мне, обретя цельность, — жестом я остановил его возражения. — Пока ты не узнаешь всего точно, тревога будет пожирать твою душу, как язва.
— Я не оставлю тебя в обществе врага, — напряженным голосом произнес Финн.
— Мы же не уверены, что он враг, — покачал головой я.
— Он слишком много знает, — мрачно возразил Финн. — Слишком много — и слишком мало. Я не верю ему.
— Тогда поверь мне, — я подняло руку ладонью вверх, пальцы веером. — Разве ты не научил меня, как выжить в любых обстоятельствах? Я больше не тот зеленый юнец-принц, которого ты сопровождал в изгнание. Мне кажется, что я и сам смогу позаботиться о себе, — я улыбнулся. — Ты говорил, что моя толмоора в том, чтобы отвоевать Трон Льва. Если ты сказал тогда правду, значит, так оно и будет, и ничто не помешает мне. Даже то, что мы на время расстанемся.
Финн медленно покачал головой:
— Толмоору тоже можно изменить, Кэриллон. Не обманывай себя — не уверяй себя в том, что с тобой ничего не может случиться.
— Попробуй поверить в меня хоть раз в жизни. Отправляйся на север, разыщи Дункана и Аликс. Верни их… — на мгновение я нахмурился в задумчивости. Привези их на ферму Торрина. Это был дом Аликс, если Торрин еще жив, думаю, все мы будем там в безопасности.
Финн посмотрел на то, что осталось от шатра его брата — потом на Сторра и вздохнул:
— Поднимай людей, мой господин властитель Хомейны. А я приведу Чэйсули.
Мухаара. О, Мухаара… Как орел на высокой скале над равнинами Хомейны, чье гнездо — розовый и красный камень…
Хомейна-Мухаар — такая же: розовая, красная, окруженная высокими стенами.
Она стоит на холме посреди Мухаары, возвышаясь над ней. Мы с Лахлэном въехали в Мухаару через главные ворота. И в то же мгновение я понял, что вернулся домой.
Впрочем, это было не правдой. В моем доме хозяйничали солиндские солдаты, в нем звенели кольчуги и сверкала холодная сталь. Они впустили нас только потому, что не знали, кто мы — не думали, что законный владыка Хомейны с такой готовностью сам въедет в свою тюрьму.
Солиндская речь звучала на улицах чаще, чем голоса хомэйнов. Мы с Лахлэном говорили по-элласийски — из соображений безопасности. Но я подумал, что даже если бы заговорил на родном языке, навряд ли меня кто-нибудь узнал бы: солдаты Беллэма устали и обленились. Пять лет прошло, а о нас не было ни слуху, ни духу, никакой угрозы извне не предвиделось, можно было спокойно жить в стенах Мухаары.
Исчезло величие Мухаары. Быть может, Я просто слишком много времени провел в чужих землях, вдали от дома? Нет. Казалось, некогда гордый город перестал заботиться о себе. Он стал домом Мухаара, укравшего трон у законного государя и хомэйны заботились более о прославлении имени Мухаара. чему тогда им заботиться о славе его города?..
Там, где прежде окна сверкали стеклом или поблескивали роговыми пластинками, теперь их глаза были темными и мутными, закопченными, а по углам набилась жирная грязь. Беленые стены теперь были серыми, покрылись разводами, а кое-где виднелись даже желтые потоки мочи. Мощеные улицы благоухали помоями, кое-где из брусчатки были выворочены камни. Я не сомневался, что Хомейна-Мухаар по-прежнему была достойным обиталищем для короля, а остальной город — нет.
Лахлэн посмотрел на меня — раз, другой:
— Если вы будете выглядеть таким разъяренным, они догадаются о том, кто вы.
— Мерзость запустения, — мрачно заметил я. — Я думал, меня вырвет. Что они сделали с моим городом?
Лахлэн покачал головой:
— То же, что делают все побежденные: они жили. Продолжали существовать. Вы не можете винить их в этом. Они утратили смысл жизни. Беллэм дерет с них три шкуры своими налогами, они даже поесть могут не всегда — что уж говорить о том, чтобы белить свои дома! А улицы? К чему расчищать их от грязи, когда на троне восседает мешок с навозом?
Я бросил на Лахлэна короткий внимательный взгляд. От человека, служащего Беллэму, навряд ли можно было услышать такие речи — разве что он говорил так именно для того, чтобы завоевать мое доверие и расположение. Он говорил как человек, понимающий причины прискорбного состояния Мухаары — быть может, не оправдывая тех, кто довел свой город до такого состояния, как это делал и я, но и не осуждая их. Может быть, потому, что он был элласийцем, а не хомэйном, и ему не нужно было отвоевывать трон.
— Мне жаль, что ты видишь город таким, — с чувством заговорил я. — Когда я…
Я остановился. Есть ли смысл говорить о том, что, быть может, никогда не произойдет?
— Вон там таверна, — жестом указал Лахлэн. Войдем? Может, здесь нам повезет больше, чем в деревенских харчевнях…
Хотелось бы верить. Конечно, я понимал причины нашего поражения: тяжело просить бедных фермеров отдать нам те жалкие крохи, которые еще оставались у них, и откликнуться на призыв принца, стоящего вне закона. В первую очередь мне были нужны солдаты, а потом уж все остальные.
