Теперь же в моих чувствах к Аликс не было ничего от благодарности — она не могла ошибиться в этом. За пять лет я часто думал о ней, жалел о том, чего не было между нами — и теперь не мог скрыть своих чувств.
Но между нами по-прежнему был Дункан.
Я отпустил Аликс — хотя видят боги, менее всего сейчас хотел этого.
Она осталась стоять рядом — безмолвная, раскрасневшаяся, но ее глаза были спокойными. Она знала меня лучше, чем я сам знал себя.
— Что ж, это ты уже получил, ничего не поделаешь, — тихо проговорила она,
— но не больше.
— Ты боишься того, что может возникнуть между нами после такого начала?
Она коротко покачала головой:
— Между нами ничего не может быть. Здесь… ничего нет, — коснулась груди слева. Взгляд ее был тверд и спокоен. Я едва не рассмеялся. Какая разительная перемена! Она научилась понимать, научилась сочувствовать — она знала себе цену. Юной девушки, которая боялась чувств и плотского влечения, больше не было: передо мной стояла женщина и мать.
— Я думал о тебе. Все эти годы в изгнании, все ночи…
— Я знаю, — ее голос не дрогнул. — Если бы ты был Дунканом, я бы чувствовала то же. Но ты не Дункан — ты никогда не был и не будешь им никогда.
Ты есть ты. Да, верно, для меня ты — особенный, но для большего время уже давно прошло. Когда-то, может, это было возможно… но не теперь.
Я глубоко вздохнул и попытался вернуть себе самообладание:
— Я не хотел… я вовсе не хотел этого делать. Я только хотел поприветствовать тебя. Но, похоже, отпустить тебя сейчас мне не легче, чем когда бы то ни было, — я суховато улыбнулся. — Не каждый мужчина сделал бы такое признание женщине, которой он безразличен.
Аликс улыбнулась:
— Финн сказал почти то же самое. И его приветствие было… похоже на твое.
— А Дункан?
— Дункана в это время не было. Он ведь не бесчувственный человек.
— И никогда не был бесчувственным, — я вздохнул и поскреб подбородок. — Ну ладно, поговорили — и будет. Как видишь, я пришел, чтобы вымыться.
— Прекрасно.
Глаза Аликс снова лучились теплым янтарным светом — удивительно красивые глаза, что-то среднее между желтыми глазами Чэйсули и карими — хомэйнов, для меня — вдвое прекраснее и тех, и других.
— Сомневаюсь, что еще хотя бы минуту могла бы терпеть твою вонь, — Аликс повернулась к очагу, чтобы подбросить дров в огонь, потом оглянулась на меня через плечо. — Может, ты нальешь в бочку воды?
И тут она вспыхнула, словно вдруг вспомнив, что я — королевской крови, а значит, выше столь низменных забот.
Я усмехнулся:
— И воды принесу, и бочку возьму сам. Ты забыла? Я же все эти годы провел с Финном. И я вовсе не тот человек, которого ты знала пять лет назад.
И, прихватив тяжелую кадку, я вышел. Торрин сидел на краю колодца, покуривая глиняную трубочку. Увидев меня он поднял кустистые брови:
— Я хотел предупредить тебя, что она там, — сказал он, выпустив кольцо дыма. Я хмыкнул, вытаскивая бадью:
— Я и не думал, что мои чувства так заметны всем.
— Мне — да, — Торрин поднялся, придержал бадью и выплеснул воду в кадку. Она была так молода, когда ты встретил ее впервые… Она еще ничего не знала о своем наследии, о своей крови… А потом появился Дункан.
Это имя легло мне камнем на сердце.
— Да… он был умнее меня. Он видел, чего хочет — и взял это — Добился этого, — тихо поправил меня Торрин.
— Господин мой… если ты хочешь отвоевать ее у него, лучше хорошо подумай сперва. Я был ее отцом семнадцать лет Даже теперь я отношусь к ней как к своей дочери. Я не позволю никому причинить ей боль или отнять у нее радость, — он поставил пустое ведро и прямо взглянул мне в глаза. Я подумал, что так же, должно быть, некогда он смотрел в глаза моему дяде.
— Ты Мухаар и можешь делать все что угодно — даже с Чэйсули. Но, думаю, у тебя достаточно здравого смысла, чтобы не совершить такой ошибки.
Большую часть моей жизни я не знал отказа ни в чем — я получал то, что хотел. Женщин тоже. Аликс я потерял прежде, чем понял, как она нужна мне и как желанна. И теперь, поняв это, я знал, как больно терять. Как больно проигрывать.
Особенно — Дункану.
Аликс вышла на порог беленого домика, крытого черепицей.
— Я развела огонь.
Вокруг ее шеи обвивалось ожерелье — золотой ястреб, раскинувший крылья, разинувший клюв, сжимавший в когтях темно-медовый янтарь. Ожерелье лиир.
Свадебный подарок Чэйсули. Подарок, который сделал ей Дункан.
Я втащил бадью в дом и повесил ее на железном крюке над очагом, уселся на табурет, спиной ощущая каждое движение Аликс, глядя в огонь. Она снова занялась своим тестом.
— Когда ты пришла? — наконец спросил я.
— Восемь дней назад. Нас привел сюда Финн, — ее лицо озарилось теплой ясной улыбкой.
— Он тоже вернулся? — мне сразу как-то полегчало.
— Он привел нас с севера.
