В ее волосах поблескивали, отражая солнечные лучи, серебряные шпильки и заколки — в такт движениям, и в такт движениям колыхались складки темно-зеленого, цвета мха, платья. Поверх платья была надета длинная, доходящая до колен, безрукавка из овечьей шкуры шерстью внутрь, окрашенная в светло-желтый пастельный цвет и отделанная ярко-зеленым, на талии она была стянута поясом темно-коричневой кожи с золотой пряжкой. И одежда ее, и украшения были не хомэйнской работы — творением рук Чэйсули. И сама она была
— Чэйсули.
Я потер лицо:
— Как он? В порядке?
— Финн? О да, конечно — разве с ним может быть иначе? Это же Финн, — она снова улыбнулась, не на мгновение не прерывая работы. — Хотя, кажется, он-таки нашел себе занятие.
— Женщина, — предположил я. — Он что, наконец нашел кого-то в клане? Аликс рассмеялась:
— Нет, вовсе не женщина. Мой сын. Временами Донал больше похож на своего су-фоли, чем на жехаана. Теперь, к тому же, они стали настоящими друзьями.
Только Финна нужно винить в том, что мой сын временами бывает невыносим. Нам и одного хватало — но теперь у нас два Финна.
— Два Финна ?.. — я представил себе эту картину и рассмеялся, Аликс покачала головой.
— Сказать им, чтобы они пришли сюда? — спросила она. — Мне только нужно поговорить с Каем и со Сторром.
Я снова подумал о той силе, которой обладала Аликс — о той невероятной магии, которая жила в ее крови. Древняя Кровь, изначальные дары богов. Аликс могла говорить со всеми лиир и принимать облик любого из них. Только Аликс.
— Нет, — ответил я. — Я пойду к ним сам — но не раньше, чем избавлюсь от этой грязи.
Сунув руку в воду, я убедился, что она достаточно согрелась. Я спросил Аликс, где бы мне взять бочонок — она указала на прихожую, ежели, конечно, так можно назвать малюсенький коридор усадьбы Торрина.
Бочка была окована медью и все еще еле заметно пахла сидром: несложно было угадать ее первоначальное назначение. В Хомейне-Мухаар у меня была большая дубовая бочка с серебряными обручами, отполированная чуть ли не до блеска, чтобы, упаси боги, ни одна заноза не впилась в тело наследника престола. Однако — что ж, пока и эта сойдет. В изгнании я научился быть благодарным судьбе и за такие мелочи, как возможность нормально вымыться.
Я вкатил бочку в крохотную спальню Торрина и огляделся по сторонам.
Сундук, узкое жесткое ложе, стул. Здесь я и поставил бочку, наполнил ее водой и отправился разыскивать полотно и мыло.
Аликс выдала мне и то, и другое.
— С тех пор, как я покинула ферму, Торрин не менял здесь ничего, — сказала она с грустной улыбкой, быть может, вспомнив тот день, когда Финн похитил нас обоих.
Да и могла ли она не помнить этого? Я — так помнил слишком хорошо. Слишком хорошо. Как и то, что произошло со мной — со всеми нами — с тех пор.
Я долго смотрел на Аликс, сжимая в руках кусок грубого полотна и темное мыло. Я немногое мог сказать ей — но может, не стоило говорить и этого.
— Я не стану оскорблять ни тебя, ни твоего мужа, последовав за вами туда, где меня не желают видеть. Аликс вспыхнула. Я невольно отметил про себя, что с годами ее черты утратили юношескую округлость, резче стал очерк лица, выше скулы — ее лицо было лицом Чэйсули. Она как никогда была похожа на Финна: сказывалась отцовская кровь. — Не было нужды говорить это, — мягко ответила она.
— Нет, была. Иначе я не смог бы объяснить свои поступки, — я легко коснулся пальцами ее лица. — Аликс… было время, когда мы могли иметь много общего. Давай теперь сохраним хотя бы то, что возможно.
Я отнял руку и вошел в спальню. От бочки поднимался густой пар. Я задвинул штору и с наслаждением стащил с себя вонючие обноски, Нет, я не мог выбросить из головы Аликс. А для нее не существовало никого, кроме Дункана. Я думал о тех ночах, которые они проводят вместе. О самой Аликс, какой я помнил ее — юной, веселой и сердечной девушке. Такой грациозной и гибкой — такой прекрасной — такой мужественной и твердой…
Я подумал о том, как странно — вот сейчас мы рядом, мы знаем о чувствах друг друга — и знаем, что нет ничего хорошего в нашей теперешней близости.
Ничего хорошего. Только боль.
К сожалению, бочка была явно не предназначена для человека моих габаритов.
Мыться было не слишком удобно, мои колени едва не упирались в нижнюю челюсть, а хребтом я ощущал стенку бочки. Однако все-таки это была возможность вымыться, и вымыться в горячей воде — я тер и тер изо всех сил, стараясь избавиться от грязи и жира — заодно и тех, что покрывали мои волосы и бороду.
Когда, наконец, я сумел вздохнуть свободно, более не чувствуя мерзкой вони, наступило время расслабиться и отдохнуть. Я свесил ноги через край бочки и откинулся назад. Лицо у меня по-прежнему болело от удара львиной лапы, болело и все тело — я чувствовал себя едва ли не стариком. Лев словно бы выпил мои силы, впрочем, навряд ли кто-либо, столкнувшись с чарами Айлини, сумел бы сохранить силы и душевное равновесие. Благодарение богам, хоть жив остался…
