Он стоял, сжав кулаки и дрожал как осенний листок на ветру, всею силою воли старался не упустить слёзы, но у него не получалось. Слишком мягкий сердцем, как в детстве, так и в отрочестве, он стойко переносил испытания тела, но не духа.
— Оби.
— Вы нашли меня, учитель, и я знал, что вы найдёте меня задолго до того!
— Оби.
— Вы дали мне дом! Вы научили меня читать! — Слёзы текли по красивому чистому лицу как хрустальные ручьи. — Вы научили… научили меня быть волшебником! Нельзя же так… так…
Майрон осторожно обнял ученика, и пока тот успокаивался, гладил кудрявую голову.
— Я перенёс много боли в этой жизни, Оби, — говорил седовласый тихо, — и даже в преддверии смерти мне не было так больно, как сейчас. Твоё благополучие — моя высшая ценность. Но даже в полной силе, как бы я ни старался, мне не развить в тебе Дар должным образом. Великий светлый Дар.
— Учитель…
— Моё астральное тело отмирает, без помощи Эгге я и сам уже умер бы. Теперь ясно, что я смертельно опасен для всего вокруг. Нельзя прибавлять к моим грехам ещё один, нельзя отнимать у мира тебя. Если мне удастся, то ты отправишься на обучение к мастеру целебной магии и не только, лучшему в известном мире. Он раскроет твой потенциал.
— Я не хочу! Вы мой учитель! — глухо отозвался мальчик. — Это мой дом! Это
— Мальчик мой, ты не можешь прожить всю жизнь на обособленном острове. Твой Дар должен нести исцеление всем. Я понимаю твои желания, понимаю страх перемен, но Свет в тебе должен озарять всех. Благо одного — ничто перед благом многих…
Вдруг Обадайя поднял голову, и его несчастный учитель в первый раз на своей памяти осознал, что этот светлый ребёнок был способен яриться. Воспалённые глаза метали молнии.
— Все, — прошептал он, отстраняясь, — говорят одно и то же! А я просто хочу жить как остальные люди! Дышать как остальные люди! Стареть как остальные люди! Я хочу… я хочу…
— Оби…
Отрок опрометью бросился к воротам, распугивая мелких духов-прислужников, домашнюю живность. Лаухальганда, покатился следом и Майрон не стал его удерживать.
— Пригляди за ним, но не надоедай. Одиночество порой необходимо как дыхание.
— Мря!
Оставленный наедине со своими мыслями, он побрёл в дом, который построил сам, большой, уютный, крепкий, — его тихая гавань в бушующем океане жизни. Майрон добрался до кабинета, где хранилась личная библиотека. В той комнате было много чего ещё, накопленного за долгие годы странствий. Когда седовласого стал терять Дар, он перенёс в реальность все вещи, хранившиеся в карманном измерении книги заклинаний. И не зря. Прежде послушная, теперь книга всё реже открывалась для него, не признавала хозяина.
В одном из углов стоял рослый скелет существа, походившего в равной степени на человека и речного льва[47]. Каминную полку украшала искусно вырезанная статуэтка женщины, сидевшей на коленях вполоборота; голова её была не человеческой, но козьей. Гроздьями свисали с крючков мелкие амулеты и талисманы, висел в камине старый зачарованный котёл; на особом месте в цилиндрическом сосуде с бальзамом покоилась откушенная рука. Когда-то она принадлежала могущественному волшебнику.
Седовласый прошёл мимо сундуков, полок со шкатулками и книгами, упал в большое кресло. Взглянул на доску для раджамауты, оценил диспозицию фигурок и сделал ход. Одна из книг на столе шевельнулась, меняя цвет корешка. Стоило коснуться обложки, как книга превратилась в нечто гибкое и бесформенное, быстро вползшее по руке, на плечо, шею, утвердившееся на голове. Мимик несколько раз изменил форму, пока не решил, что сейчас ему хочется быть утончённым монаршим венцом.
Так и сидел Майрон Синда в своём кресле, коронованный живой короной, курящий трубку и думающий о том, кто такие эти «все», кто говорит его ученику одно и то же?
* * *
Порой, когда в сердце отрока бушует ураган, а в доме раздал, он думает о побеге. Глупые эти мысли к каждому ребёнку приходят в голову, но лишь по-настоящему несчастные хранят их долго и даже воплощают. Когда ураган разбушевался в сердце Оби, он думал не о том, как бы сбежать, а о том, как бы остаться. Страх перемен был властен над ним, как и надо всеми иными.
Покинув усадьбу, Обадайя помчался в царство безлюдного леса, которое так любил. Внутренний огонь грозил сжечь, если он остановится, гнал беглеца по рощам и скалам, вдоль морского берега, на холмы и с холмов. Разные существа: простые звери, дикие духи, волшебные твари Ладосара попадались ему на глаза, но поспешно скрывались. Мальчик двигался, пока пламя не ослабло, пока не остыла кровь в венах и не высохли слёзы. Усталость настигла подле ручья в лесу, и там же нагнали мысли, от которых он силился сбежать.
Напившись, он побрёл вдоль потока, слушая журчание, следя за лучами предзакатного солнца, косо бившими сквозь листву. Тяжёлые думы совсем одолели Оби и опустили его на корточки подле воды. Обняв колени, беглец сидел так в сумерках. Обрывки молитв перемежались вопросами к миру, которые просто нельзя было держать в себе:
— Почему я? Почему? Почему не другой? Я недостоин, я нечист! Почему я, Господи?
