Он помог ей навести окуляр на нужное место, туда, где солнечный багрянец уже ступил на искристые снега и из тела горы торчал большой уступ. Не сразу, но она разглядела на уступе движение, а потом пара крыльев медленно раскрылась, позволяя морозным ветрам огладить их. Самшит видела существо, покрытое гладкими костяными пластинами, с короткой толстой шеей и заострённой головой.
— Это… это же…
— Не сразу верится, да? — улыбнулся Кельвин. — Если память мне не изменяет, этот вид драконов зовётся ингм
Ингмир наконец уловил нужный ветер и громадное тело соскользнуло с выступа. Сначала дракон падал, но затем взмыл ввысь и стал медленно разворачиваться. Неуклюжий, тяжёлый, он тем не менее выглядел очень величественным, пока не превратился в крошеную точку на небесном полотне. Самшит испытывала великое волнение оттого, что своими глазами видела настоящего дракона, и оттого, что набралась смелости взять Кельвина за руку. Совсем невинный сей жест распалил в ней жар, изгнавший приставучий мороз вон.
— Не хочу звучать как дрожащий юнец перед девушкой, но всё же скажу, госпожа моя, это слишком мучительно.
— Мучительно, — повторила она, сжимая его руку своими горячими пальцами.
— Я не верующий, но уважаю тех, в ком есть эта сила и я понимаю, что вы принадлежите другому, — тихо сказал Кельвин.
— Принадлежу всем сердцем и всею душой. Но сейчас, я лишь хочу подержать вас за руку…
Он высвободил ладонь и повернулся, чтобы стать с ней лицом к лицу, дева смотрела снизу-вверх с едва заметным намёком на улыбку. Когда она поднимала над головой огромное копьё и наполняла сердца своих последователей огнём, Самшит казалась высокой и властной, непоколебимой, но сейчас Кельвин видел, какая она маленькая, особенно остро ощущал её хрупкость и изящество.
— Вы возлагаете на меня ношу благоразумия и совести, нести которую со временем становится всё тяжелее. Вы ведь знаете.
— Знаю?
— Я исподволь бросаю на вас взгляды и ловлю ваши, которые заставляют забывать о седине и ноющем в дождь колене. Я украдкой, как тать, слушаю речи, которые вы ведёте со своими людьми, слушаю, как вы молитесь, и преисполняюсь радости. Всё это мучительно.
— Мучительно, — повторила она, проявляя нежную улыбку.
— Не надо протягивать жаждущему кубок с водой, если он всё равно не сможет напиться.
— Но кубок в ваших руках, Кельвин, не в моих.
— Вы как ребёнок, — хрипло сказал он, не в силах отвести взгляд от её светло-серых очей, — как девчонка на грани созревания… которая понимает, что у неё появляется власть над мужчинами. Вам вдруг захотелось испытать её? Выберите кого-нибудь другого… это мучительно.
— Мне почти двадцать четыре, я уж не дитя, — она улыбалась уже совсем открыто, мягко, ласково, — хотя, наверное, вы правы. Когда другие наслаждались цветением, я молилась. Когда другие познавали мужчин, я молилась. Когда другие рожали детей, я…
— Молились.
— Нет, путешествовала и проповедовала. — Её ладони скользнули по кожаным доспехам, медленно поднялись на плечи галантерейщика. — И теперь сама не понимаю, что творю. Знаю только, что мне рядом с вами хорошо.
— Прекратите, прошу.
— Элрог видит меня всегда, и Он ревнив, страх перед Ним бросает меня на колени каждый вечер, я умоляю о прощении, но не могу перестать думать о вас, Кельвин.
— Самшит.
Пламерожденные следили за тем, как мужчина и женщина припали друг к другу словно двое умирающих от жажды припадают к холодному ключу и пьют. Пьют. Пьют, но никак не могут напиться. Телохранители служили не богу, а Верховной матери, они умели хранить секреты, как никто.
Н’фирия, с невольным умилением наблюдала за явлением любви в мир, вспоминая это чувство из далёкого своего прошлого. Вот она любовь, вот они горы. Всё повторяется. Хотя, если её, Н'фирии прошлое, повторится в полной мере с кем-то другим, будет всё же печально.
У каменной глыбы, стоявшей за краем бивака, прятался в снегу белый орк. От него до гулгомов было далеко, однако холодные глаза акулы тоже всё видели.
* * *
Последние дни были самыми тяжёлыми, восхождение растягивалось, каждый шаг давался с трудом, пока караван не преодолел наконец последнюю ступень и не появился в глубокой чаше.
Озеро Око окружали тёмные скалы и ледники, которые питали его хрустальную гладь. Крупные льдины плавали по поверхности воды, прозрачные как стекло, а берега устилала угольно чёрная галька. Вход внутрь горнопромышленного комбината находился у подножья скальной гряды на северном берегу озера, его отмечали массивные двустворчатые ворота из металла, украшенные обликами гномов-рудокопов и изображениями регалий Праотцов[55]. По сторонам от ворот располагались треугольные амбразуры, — в теле скалы были вырезаны казематы с пушками.
