Хиас стоял над водой, прижимая кувшин ко лбу, он странно улыбался, выдыхал пар, в уголках прикрытых глаз поблёскивали слёзы.
— Вот те на, — бормотал элрогианин, — девятнадцать лет без капли, а тут на ровном месте упал. Как же так, господи? Как же так? О Элрог! — Он вдруг возвысил голос так, что все в округе услыхали. — Как же хорошо, господи! Как же хорошо!
Припав к кувшину губами, Хиас сделал несколько жадных глотков, выдохнул сладко и прижал кувшин к груди. С расслабленной улыбкой он взглянул на Кельвина, более живой и искренний, чем прежде.
— Наша достопочтенная матушка не умеет пить, а вот я умею. Так умею, что просто… как же мне этого не хватало.
— Что предпочитали? — Кельвин прислонился плечом к осветительному столбу, сложил руки на груди.
— Всё, что пенится, и горит, — мечтательно произнёс Хиас.
— А при чём здесь горох?
Он хмыкнул:
— Выпивка была моим счастьем, господин Сирли, но горох — моим призванием.
Наёмник удостоился хитрого взгляда исподтишка
— Я был садовником, господин Сирли, — пояснил звездолобый, — растил для братьев фрукты и овощи, создавал огромные компостные кучи, дышавшие жаром, боролся с тлёй, листовёрткой, иными вредителями, полол грядки, таскал вёдра с водой день за днём. Но особенно мне удавался горох! Я выводил новые сорта, — огромные стручки, крупные горошины, сладкие как мёд. Горох, а не служение Элрогу был моим призванием до сорока лет.
— Что за чушь? — скривился Кельвин, не веря ни единому слову.
— Клянусь душой, — коснулся лба Хиас. — Братья подобрали меня голодным сиротой в восемь лет, обучили, воспитали, а потом взяли к себе. Я принял обритие в пятнадцать. Сначала я верил жарко, пламенно, как положено неофиту, однако время шло, а Он никак не желал обращать на меня внимание. Я был недостоин, понимаете?
Нахлынувшая волна ледяного ветра не дала ответить сразу, она принесла жёлтые в свете ламп снежинки, которых становилось больше на глазах. Пошёл сильный снег.
— Быть недостойным — это основополагающая часть моей родной культуры, — тихо сказал Кельвин. — Самоуничижение и превознесение господ — удел марочных простолюдинов. Но я от этого отошёл.
— А мне не удалось. Может от любви к кувшинчику, может просто потому, что я смертный и слабый человек, но со временем пламень моей веры приугас, стал тлеть.
Пьяный, но осознанный взгляд монаха лёг на воду, подёрнутую ледком. Снег усиливался.
— Я жил при монастыре, который много веков понемногу разрушался, ибо братьев оставалось всё меньше. Мы были последними, все другие монастыри пришли в упадок и исчезли, а ведь следить за небом завещал нам Сарос Гроган. Это он разделил клир на жречество и монашество, это он отправил жрецов проповедовать, а монахам приказал жить уединённо и посвящать все силы наблюдению за небесами. Он знал, говорю вам.
Кельвин задрал голову, но облака, сыпавшие снегом, не дали разглядеть красного червя кометы.
— Она появилась девятнадцать лет назад.
— В год одна тысяча шестьсот тридцать первый Этой Эпохи, — кивнул Хиас и выпил ещё. — Я помню тот летний день, жаркий он выдался, к вечеру стало совсем душно. С самого утра я трудился на грядках, предвкушая, как на закате смогу отдохнуть, — маленький бочонок дожидался в старом колодце, полнёхонький, холодный. Пиво было густым и сытным, оно залило мою внутреннюю пустоту, ласково убаюкало близ грядок. Я был доволен, а земля — тепла…
Кельвин помнил, что ещё произошло девятнадцать лет назад в день, когда на небе появилась комета. В его жизни было очень много событий, любое из которых само по себе украсило бы существование простого смертного, но
— Я проснулся от холода, — вспоминал Хиас будто завороженно, — дрожа всем телом, зуб на зуб не попадал. Было намного холоднее, чем сейчас здесь, шёл снег, всё вокруг кроме места, на котором я лежал, покрывала изморось. Мои грядки, мой инструмент, сарайчик, где я спал обычно, всё подёрнулось белизной. В небе раздавалась какая-то безумная какофония, я подумал, что перепил, но потом присмотрелся, попытался понять… кавалькада ужасных всадников скакала по черноте меж звёзд. Они трубили в роги, выли и кричали, подгоняли своих жутких скакунов и демонов, что были им за псов.
«Дикий Гон, — подумал Кельвин, — ну разумеется».
