Когда Кельвин Сирли получил свой магический глаз, Ш
Подходящие мечи нашлись в бочке, куда оружейники напихали всякого дешёвого металла, лишённого даже намёка на волшебство. Несмотря на высокое качество ковки и сплава, три новых меча обошлись Сирли в гроши.
Попрощавшись, он направился в район харчевен, где переплетались вкусы и ароматы всего южного мира. На заднем дворике одной гоблинской лапшичной росло старое дерево гинкго. Его ствол оплетал белый канат-оберег, на котором висели бумажные молитвы и одна непримечательная на вид коробка. Деревянная, покрытая истрескавшимся лаком, но лишённая зазоров, — ни щели, ни дырки. Только небольшое углубление виднелось спереди.
Одноглазый достал из поясной сумки свою пуговицу и вставил турмалин в углубление. С лёгким щелчком коробка раскрылась, являя взору писчий набор и одно письмо, скреплённое печатью. Рядом значилось: «Провидцу Кельвину». Он вскрыл письмо и перечитал содержимое несколько раз, — это был ответ на запрос, посланный несколькими днями ранее, украдкой, в спешке. Письмо содержало скупую информацию, касавшуюся Маргу, и совет от самой Грандь
Забрав письмо, наёмник поспешил к ближайшим крепостным вратам.
Покуда за порядком на море следил дом Буревестника, главный порт Лонтиля пребывал под присмотром дома Сороки, — союза торгашей и ремесленников, всюду искавшего выгоду. Эльфы этого дома ввозили и вывозили через Вадаэнтир огромное множество товаров, и проникнуть во внешний город чужак мог лишь с их благословения. Либо по приглашению извне.
Врата, к которым явился наёмник, охранялись воинами дома Сороки, затянутыми в длиннополые ламеллярные халаты — хескейи, походившие на рыбью чешую; с панцирями, защищавшими торсы и высокими коническими шлемами на головах. Их чёрно-белые плащи украшал облик птицы-воровки.
Кельвин направился к большому зданию, стоявшему неподалёку. Своими формами оно неуловимо напоминало разные элементы корабля: крыша походила на перевёрнутое днище, окна были круглыми, украшенными резьбой, вдоль стен свисали части изношенного такелажа, а у крыльца лежал большой якорь. Внутри почтовой управы царил глубокий полумрак, всех источников света — одни свечи, да и те тусклые. Но даже при них служащие носили тёмные очки, ведь глаза гоблинов были крайне чувствительны. Их работало там два десятка, все в одинаковых плащах с очень глубокими капюшонами-колпаками. Подсев к ближайшему, наёмник передал ему письмо и деньги за отправку наружу, получил крохотный жетончик с назиданием не терять.
Он вернулся на следующий день, но ответа не получил, зато на второй день гоблин передал Сирли в обмен на жетон другой, — крупный и позолоченный, с королевским гербом, окружённым эльфийскими письменами. Пропуск вовне.
На воротах блестяшку внимательно изучил приставленный к страже чародей.
— Вернитесь до заката, — молвил он повелительно, — иначе вас найдут и последует наказание.
— Уж не сомневайтесь, вернусь.
— При прохождении через лабиринт, держите пропуск в руке. Доброго пути.
За распахнутыми створками врат начиналась кромешная темень, из ясного утра одноглазый переступил в безлунную ночь, но продлилось это недолго. Полученный жетон вспыхнул, освещая всё вокруг и потянул хозяина вперёд.
Когда Вадаэнтир был ещё молод и мал, умещался в пределах всего лишь нынешнего порта, чародеи вырастили вокруг города лабиринт живой изгороди. Стены его удались очень высокими, на зависть многим крепостным, а изгородь действительно оказалась живой. Она не горела, не поддавалась металлу, а если на неё нападали, могла дать сдачи, — проходя по широкой дороге, стиснутой меж двух растительных стен, Кельвин трижды замечал скелеты, оплетённые лозой. То и дело за гранью светового круга чудилось движение, шуршала листва, рычание раздавалось во мраке, поблёскивали глаза. Где-то кто-то выл. Охранная магия защищала человека от тварей лабиринта, жетон тянул прямо, заставлял живую изгородь расплетаться на пути следования. Но даже так путешествие показалось очень долгим.
Наконец-то за очередной стеной прор
