На корабле всё стихло, только палуба поскрипывала. Затем тишина прервалась глухими возгласами, скрипы стали громче, он уловил несколько шагов и что-то тяжёлое упало на доски. Ноздрей коснулся запах свежей человеческой крови. С минуту вновь было тихо, но вот за дверью каюты зазвучала речь, которую охотник не понимал.
— Meric tua ain Bel’fagron-gellen fyolme’tirn? Nere pelin’tirn. Itelia, estial’tirn iir gifur vada guel’va, Geleraynen arn’mo’okut[36]?
— Leykiell, ako arn’aykete Im’liehe nikvi feram prime vaveran toyn[37].
Те, что пахли не как люди, прошли дальше, к Тильнаваль, слышались голоса, возня, пререкания, — ненавистные перчатки спасли её от волшебного мороза, — а обратно двигались уже трое.
Его тело немного оттаяло, — тепло расходилось от золотой цепи, лежавшей на плечах. Вот согнулись пальцы, задрожали, выпрямляясь ноги, с мучительной болью он овладел спиной, застонал. Стон переродился в рык, охотник сорвался с места, высадил дверцу и бросился по узкому проходу к лестнице наверх.
Первый эльф тащил упиравшуюся женщину к свету, второй подталкивал её в спину, остриём агир
Солнечный свет отражался от белоснежного ледяного ковра мириадами бликов, поодаль в пятне алого лежал труп Панкрата, который не поддался морозным чарам. Ещё Клеменс увидел Тильнаваль в окружении эльфов, — воинов с холодными, бездушными глазами.
Это всё, что он успел, прежде чем лишился головы.
///
Саутамара, стоявший над люком, взмахнул саблей и снёс человеку голову. Удар был нанесёт безукоризненно, воронённый клинок отделил череп у основания затылка, оставив шею невредимой. Безвольное тело рухнуло обратно во тьму, голова смешно поскакал по ступенькам вслед. Тильнаваль, которая видела это, с грустью прикрыла глаза, но испытала ещё и облегчение. Этот смертный был не худшим из всех, он заслужил лёгкой кончины, а не предречённых страданий. Кто бы ей даровал такую…
— День полный неприятных неожиданностей, — бросил Бельфагрон, — проверьте.
Один из воинов скользнул вниз, держа в руке агирак и почти сразу вернулся.
— У него на шее артефакт, господин, видимо, религиозный оберег.
— Не прикасайся к этой дряни. — Чародей брезгливо поморщился, словно собираясь сплюнуть, но потом посмотрел на Тильнаваль и улыбнулся одними губами. — Здравствуй, приблудившаяся сестрёнка. Отец спросил у нас намедни, где его дочь. Мы не знали, что ответить.
— Здравствуй, брат, — ответила она, стараясь не давать волю ужасу, который пожирал её изнутри. — Рада тебя видеть живым и здравствующим.
— А уж мы-то как рады, поверь! Саутамар всё время говорит о тебе, о том, как он скучает, как хочет вновь тебя увидеть. Правда, брат?
Мрачный эльф, только что убравший клинок в ножны нанёс Тильнаваль сильный удар в живот, от которого та согнулась пополам. Она хватала ртом воздух не в силах сделать вдох, хрипела, роняла слёзы, чувствовала, как кишки поднимались к горлу. Такую её взвалили на плечо и понесли.
— Живее! — велел воинам Бельфагрон, чей голос утратил ласковую фальшь. — Заиндевелых не добивать, у нас мало времени!
Заклинание, которым он одел во льды часть Ореда и обездвижил смертных, было достаточно «громким», чтобы астральное эхо раскатилось далеко вокруг. Рано или поздно оно достигнет башни какого-нибудь человеческого волшебника, а тот либо сам явится поглядеть, либо, ещё хуже, — пошлёт весть в Академию Ривена. Бельфагрон не боялся сойтись в битве с одним, двумя, пятью, десятком, но со всеми ними он не совладал бы.
Уходя, чародей несколькими словами сплёл огненные чары и бросил их в трюм, чтобы уничтожить тело погибшего сородича вместе с его убийцей. Сорокопуты не оплакивали тех, кто не смог покрыть себя славой на смертном одре.
От правого борта расшивы к берегу тянулся мост сверкавшего льда, который скрипел и потрескивал под ногами эльфов. На покрытой инеем земле, у опушки леса, подступавшего к воде очень близко, их ждали белоснежные дал
