Вдалеке появился отряд, медленно двигавшийся по узкой дороге. Чары, которыми Филины укрывались, были сильны, но взор Бельфагрона пронзил их и пересчитал всадников. Всё совпадало. Королева послала охранять Сердце десяток витязей из воинского братства Лиственных Драконов, и троицу чародеев, выпестованных её сыном.
Драконы были славны своей безудержной отвагой и непревзойдённым мастерством в открытом бою; лучшей тяжёлой конницы Лонтиль не имел. Филины же считались самыми могучими боевыми чародеями. Глава их дома Гильдарион Алтуан выбирал лишь самых сильных и одарённых из всего эльфийского рода, требуя не только традиционных практик, но и познаний в противоестественной, «цивилизованной» магии людей.
Бельфагрон ясно видел драконьи головы, изображённые на панцирях витязей ярко-зелёной эмалью, видел длинные копья, раскрашенные в зелёную и жёлтую полосы, тяжёлые доспехи, которые несли на себе самые большие и крепкие далиары Лонтиля. Видел он также и трёх всадников, покрытых чародейской бронёй из зеркального, фиолетового металла, облачённых в шлемы с полумасками в виде филиновых клювов; их укороченные посохи обладали лезвиями секир. При надобности птенцы гнезда Алтуанова могли ворваться в середину битвы, чтобы раскалывать врагам черепа, а не посылать заклинания издали. Бельфагрон уважал их отвагу, но считал глупцами, а потому это уважение странно переплеталось с презрением.
— Я готов, Тильнаваль.
Замысел их был прост: старший брат ударит из-за полога могучим заклинанием, которое обратит витязей и мохобородов статуями, — слепыми, неподвижными, но живыми. Филины не поддадутся и бросятся в бой трое против одного. В это время Чернокрылые доберутся до ковчега чтобы забрать из него Сердце. И если Лиственных Драконов чары потом отпустят, то Филинов, к великой скорби, придётся убить, — оставлять свидетелей было недопустимо.
Но всё произойдёт, лишь только если Тильнаваль будет уверена. Для этого её и послали вместе со старшими, — Сердце незримо ни для кого кроме тех, в ком жива частица божественного. Эту частицу она унаследовала от своей матери айонны Мелитиль.
— Тильнаваль?
Держа его за руку, дева-эльф тоже могла видеть сквозь завесу: красочные ауры чародеев; красивые, но не столь яркие ауры воинов; смазанные сущности не-эльфов. Она всеми силами желала разглядеть истину, ради которой её послали на миссию, и всё же… всё же мысль о крови сородичей, что прольётся, как только она вынесет приговор, не оставляла дочь Эгорхана Ойнлиха.
— Тильнаваль?
На глазах выступили слёзы, сделавшие взор мутным, и больше ничего разглядеть не получилось, даже аур.
— Тиль…
— Я не вижу.
На светлом лике брата отразилось беспокойство.
— Ты уверена?
Несколько мгновений немоты стали самыми страшными в её жизни. Как объяснить брату, что даже божественная кровь не позволяет легко обнаружить Сердце? Как он будет смотреть на неё, подведшую свой дом… что скажет отец?
— Да. Я уверена, Сердца при них нет.
Тяжёлое молчание было красноречивее любых слов, — если младшая сестра ошиблась, эльфийский народ потеряет ценнейшую реликвию навсегда. Но Бельфагрон не стал переспрашивать, его вера в Тильнаваль хранила непоколебимость.
Отряд королевы неспешно проник в ущелье, Филины были наготове, но не в их силах оказалось разгадать иллюзии, сотканные чародеем куда более искусным. Напади Сорокопуты сейчас, у них были бы шансы воплотить задуманное, однако Бельфагрон, за которым было последнее слово, так его и не произнёс. Отряд прошёл дальше и исчез из виду.
Когда Сорокопуты собрались вновь, Саутамар пребывал в состоянии растерянности, которая у тёмного эльфа всегда шла рука об руку с гневом. Он взирал на брата и сестру бешенными глазами и его плотно сомкнутые губы подёргивались.
— Возвращаемся.
Путь домой был ужасающе, несправедливо скорым, тихим, страшным. Каждый из них, от гоблина-лазутчика до отпрыска самого Ойнлиха, нёс в себе мысль о провале и неизбежном наказании. Сорокопуты не признавали единоличной вины, как не признавали единоличной заслуги, — они шли на войну отрядами, воевали отрядами, побеждали и проигрывали все вместе. Никто не мог помыслить, что в неудаче была виновата одна только Тильнаваль, но именно так младшая дочь и думала всю дорогу. Она с ужасом воображала, как предстанет перед Великим Сорокопутом, как будет говорить ему только правду, чистую словно вода горных родников, ибо никак иначе с отцом Тильнаваль говорить не могла. И тогда Эгорхан Ойнлих разочаруется в ней, никчёмной, пустой, бессмысленной девчонке, что подвела всех уленвари.
Когда они спустились с гор и прошли сквозь портал, когда долетели до Леса Шипов, прежние тревоги на время отступили. Тёрн походил на растревоженное осиное гнездо, были отозваны с границ Лонтиля все отряды, вернулись с западных рубежей чародеи, собрались все Чернокрылые, а также многие союзники дома. Крепость словно находилась в осаде, не хватало только осаждающей армии.
