Бельфагрон несколькими словами сплёл чары, что позволяли ему прозревать ауры, но вместо чего-то живого увидел приближавшееся пятно пустоты, сферу, расталкивавшую энергии Астрала как пузырёк воздуха в воде.
Дозорный выпускал стрелу за стрелой, метя в мохнатую спину, тетива жалобно гудела, но ни один стальной клюв не мог настичь цель. Существо вырвалось из нижнего яруса леса, эльф успел разглядеть пару жёлтых глаз и огромные когти, вонзившиеся в кору. Он совершил прыжок назад через голову, приземлился на ноги, но продела ещё несколько кувырков, дабы сохранить кости в целости, прежде чем вскочил и отправил в полёт две последние стрелы. Колчан был пуст, отбросив лук, дозорный выхватил саблю.
— Волк-оборотень! — крикнул он.
Существо уже было на земле, оно выметнулось из-под листвы на проплешину, и эльфы спустили тетивы. Попали не все, но обычно и одной терновой стрелы хватало, чтобы убить. К наконечникам таких стрел крепились крохотные семечки красной т
Даже одна стрела могла подарить жертве быструю, мучительную смерть, а в грязно-белую спину чудовища вошло четыре. Шкура вздулась там буграми, сквозь неё полезли окровавленные побеги, волк завизжал, но не пал и набросился на ближайшего стрелка. Когтистая рука-лапа ударила эльфа под подбородок так, что средний и безымянный пальцы выглянули у несчастного изо рта; одним движением челюсть была выдрана, язык вывалился на грудь, а вторым движением Сорокопуту снесло голову.
В оборотня стреляли и тело его приобретало всё более гротескные, неправильные очертания, красная терния прорастала меж костей, сковывала суставы, но тварь всё равно двигалась. Она успела оборвать ещё два бессмертия, прежде чем стала неподвижным уродливым комом.
Бельфагрон приблизился, держа посох наготове, сфера в набалдашнике тревожно пульсировала.
— Я повидал несчастных, поражённых проклятием лунного оборотничества, — говорил он тихо. — Ты похож на них, но ты — не они. Что ты такое?
Он остановился, ощутив, что следующим шагом войдёт в сферу астрального вакуума и лишится Дара. Из пасти чудовища уже проросли красные извивистые лозы, огрубевшие, ощетинившиеся шипами. Но даже при ранах столь тяжких оно жило, бешено вращало глазами, с сопением выталкивало через ноздри кровь, а затем вдруг взглянуло прямо на чародея и тот к ужасу своему обнаружил во взоре свет чистого, постижимого разума, которого чудовища должны быть лишены.
— Добейте это! — приказал Бельфагрон, отступая.
Эльфы обнажили сабли, они набросились на чудовище и принялись рубить его с остервенением, мараясь в горячей крови. Сталь кромсала шкуру, мышцы и сухожилья, с лязгом билась о кость, рассекала побеги тернии, пока тело врага не превратилось в кровавое месиво. Бельфагрон следил со стороны, ожидая, когда вместе с жизнью погаснет и астральная аномалия, но тщетно. Сорокопуты отступили от останков запыхавшиеся, грязные, с безумными глазами, как после тяжёлой битвы. Но плоть зверя продолжала жить, что-то теплилось в ней, пульсировало.
— Назад! — воскликнул чародей.
Чудовище вырвалось из кучи собственных фрагментов в виде остова, обтянутого мышцами, одной лапой оно придерживало потроха, а другой, схватило ближайшего Сорокопута за голову и выдернуло её вместе с частью позвоночника. Прямо на глазах отсечённые куски умалялись, таяли ровно снег, а окровавленный торс наряжался в шкуру, пока волколак не восстал в первозданном виде. Тварь набросилась на воинов, не чувствуя ударов стали, хватая страшными челюстями и раскусывая эльфов пополам, её когти легко рвали кольчугу, а могучие мышцы сминали детей леса. Некоторые вскакивали в сёдла и старались биться верхом, но гибли вместе с отчаянно кричавшими далиарами. Глубокий дрожащий вой лишал бессмертных последней воли к сопротивлению, бойня завершилась и не все смогли умереть достойно.
В конце концов один только Саутамар продолжал сражаться. Тёмный эльф сделался ещё быстрее, ещё свирепее пред ликом смерти, сабли являлись продолжениями его рук и удары, оттачивавшиеся тысячи лет, были совершенны. Клинки разрубали плоть с филигранной точностью, рассекали сухожилия, суставы. Тварь пыталась, но даже она не поспевала за чемпионом дома Сорокопута.
Пока младший брат в одиночестве сдерживал натиск волколака, старший не знал, что ему делать. Могущество чародеев слишком редко встречалось со столь подлыми, непреодолимыми преградами как холлоф
Первенец Эгорхана Ойнлиха пустился в магический танец, распевая словоформулы, рисуя изящными движениями глифы по воздуху. «Говорящие» опалы на его одеянии, вторили голосу Бельфагрона, убыстряя процесс в разы, пока готовое заклинание не оказалось в набалдашнике посоха.
— Назад, брат!
