«О чудесный народ мой! — Батыр горестно вздохнул. — В своем веселье ты беспечен, как ребенок, добр, как молодая мать. Ты отдаешь себя радости целиком, без остатка — какая пылкая душа у тебя, какое богатое воображение! Вместе мы радуемся и горюем. Откуда эта общность — не от вековой ли привычки сообща кочевать, всем миром устраивать свадьбы и поминки, ведь так же — едино, сплоченно — наступаем мы на врага и покидаем поле брани, отступая в свои пределы. Издавна мы были одним народом, а ссорят и раскалывают нас отпрыски Чингисхана, жадные волки, пьющие нашу кровь. Они пользуются нашей наивностью, добрым, отходчивым сердцем, натравливают нас друг на друга, чтобы мы сами истребляли себя».
В конце праздничного тоя Бокенбай разыскал Ошаган-бия и передал ему волю Абулхаира. Подъехал Жомарт и другие батыры.
Под молодой высокой луной они стали совещаться.
Жомарт стегнул плетью землю.
— Дорогие сородичи! Вот и отшумело веселье. Сердцем мы чувствовали надвигающуюся опасность. Почему же родное небо стало для нас злой мачехой, почему затянулось оно грозовыми тучами? Замирает, стынет мое старое сердце, когда я думаю о страшной саранче, готовой накрыть степь казахскую, обглодать все до последнего кустика, не пожалев священных костей предков. Неужели наши дети захлебнутся в безутешном горе, умоются кровавыми слезами? Неужто не решимся мы на отчаянный шаг и, закусив губы, все, как один, не встанем, чтобы сокрушить лютого недруга? Или так и будем безропотно стоять на коленях? Булат, Абулхаир, Барак, Турсун будут драться за престол, что им горе народное? Со спокойным сердцем отдадут нас на растерзание, а сами укроются у своих чингизидов в Бухаре или Хиве. Золотой дворец Тауке охвачен придворной смутой. Нет единого войска, оно разбрелось. Сородичи мои, давайте же перед лицом всех родов и племен, собравшихся здесь, заключим союз, чтобы всем головам выступать из одного воротника, а всем рукам — из одного рукава. — Глаза Жомарта разгорелись, в его голосе слышались молодая сила и уверенность.
Бухар-жырау, в нетерпении сжимавший камчу, взял слово:
После этого Бухар-жырау сказал:
— Сородичи, мы снова оказались в непроходимом ущелье. Но от нас зависит, разольется ли морем клокочущий гнев народный или канет в пустыне. В нашей воле направить его в нужное русло. Неужели так и не будет в стране хозяина, который смог бы нас объединить? Ответьте, не молчите, тишина угнетает. Беспородный конь никогда не станет скакуном, достойным батыра; коршун, как ни пестуй — все равно не будет соколом. Тулпар — один на тысячу, сокол живет на горных вершинах. Где нам найти достойного правителя, который бы не ослаблял, а укреплял нас?.. Даже лопоухий пес так просто не отдаст ягнят волку, будет кусаться из последних сил. Неужели не отыщется достойный? Иначе иссякнет напиток жизни — кумыс казахский, дети будут плакать от голода. Заклинаю вас, не молчите! Даже скала отзывается эхом, если ее окликнешь. Я жду вашего ответа, родичи мои! — Жырау разволновался, краска залила его лицо.
Оглаживая бороду, Ошаган-бий тихо заговорил, и голос его был похож на стон:
— О горемычные мои братья! Да, приходится признать, мы оказались в тупике, и выход из него, пожалуй, не найдет ни знатный человек, ни простой смертный. Черным ураганом налетят на нас джунгары. Как быть? Что я могу посоветовать? Ох как тяжело мне, я обливаюсь холодным потом при одной мысли о том, что нам грозит. Передайте своим сородичам, что я ничего не пожалею, найду такие слова, чтобы голосу моего опечаленного сердца внял весь Старший жуз. Я скажу моим землякам: не отдавайте свою землю на разграбление, а честь свою — на поругание. Я брошу боевой клич, и народ пойдет за мной. Братья мои! Не мешкайте, не теряйте времени — готовьте коней и оружие, приготовьте себя к долгим кровопролитным боям. Вот вам мое напутствие! — Старик чуть не плакал.
Следом за ним стал говорить Ахтамберди-жырау.
