— Взгляни, Илагугсун, есть ли на этой земле хоть пядь, не политая нашей кровью? Сколько наших доблестных предков, приводивших в трепет врагов, полегли здесь костьми! Война всегда приносит большие потери, отнимает самое дорогое. Увы, смерть наступает и для храбрых, и для мужественных; мой легендарный дед Хара-Хула и мой доблестный отец Батор, дравшиеся с отвагой настоящих воинов, тоже ушли в обитель святого Дзон-Каба. Я их преемник, я не могу выказать слабость и отступить. Тяжкое испытание выпало мне в зените моей славы. Но я приму его с честью. Буду сражаться до последней капли крови! Слышишь, Илагугсун? — Галдан воспрянул духом и решительным взглядом окинул кутухту.
— Как, как ты думаешь сражаться с ними?
— Разве это мой первый бой?
— Но их куда больше, чем нас.
— Ну и что же? Буду отступать с боями.
— А если не сможешь обороняться? Если они в тебя вцепятся железными когтями?
— Не вцепятся. Их уже измотал переход через пустыню. Пока они будут собираться с силами, я разобью их по частям. — Галдан поднялся.
— Их в десять раз больше… — пытался вразумить его кутухта.
— Что-нибудь придумаю. Буду водить их за нос, а потом ударю с тыла. Я долго готовился к этому походу и не успокоюсь, пока не перебью их всех. Пять так пять, понадобится — шесть лет потрачу, но своего добьюсь. — Словно уговаривая сам себя, Галдан решительно направился к шатру. Походка его была тяжелой. Сказать по правде, он мало надеялся на удачу.
…На следующее утро, тринадцатого мая, Западный Ганьсунский корпус под командованием генерала Фянь-Гу встретился с войском Галдана. Уже не было путей к отступлению, завязался бой. Превосходящие силы неприятеля победили. Хунтайши потерял около двух тысяч шериков, ойроты в панике бежали. С небольшим, преданным ему отрядом Галдан отступил на запад.
Захватив все его обозы, а также двадцать тысяч лошадей, Сюань Е со своими основными силами повернул назад.
Предсказание Илагугсуна-кутухты сбылось: Галдан был разгромлен и вместе со своими боевыми соратниками оказался на берегу реки Тамыр. Лишенные вооружения и продовольствия, пять тысяч его шериков изнывали в безлюдной степи под палящим солнцем.
Галдану только что перевалило за пятьдесят, он осунулся, пал духом, хотя его не покидала слабая надежда на помощь земляков из Кукунора и Ордоса. Но войска императора стиснули его железным кольцом, оборвалась и эта надежда. Галдан почувствовал себя орлом с обрубленными крыльями, небесная высь была уже не для него. Он понял, что стоит на краю гибели, после того как один из его друзей с тысячью воинов сбежал ночью к Цэван-Рабдану.
С той поры тревожные мысли, черные мысли, сокрушавшие хунтайши в часы бессонницы, неизменно обращали его к могиле. Этот страшный мир с жестокими волчьими законами окончательно сломил Галдана, высосав по капле всю кровь, всю энергию буйной души. Оказалось, что он не совершил ни одного доброго дела, ни одного хорошего поступка, никого не выручил, не поддержал в трудную минуту. Пора надежд осталась позади. Теперь ему была уготована смерть. И он должен, не ропща, не сопротивляясь, покинуть сей бренный мир, раствориться в небытии, оставив грядущим поколениям лишь свое жалкое имя, даже не зная, дойдет ли оно до них… Разве бы прозябал сейчас в одиночестве, встань он под знамя добра, — нет, всю сознательную жизнь он служил только злу. Он думал, что идет по прочному канату, а это был тонкий волосок, он еще кичился своей изворотливостью, коварством и хитростью, как будто это добродетели. И вот холодный сумрак окутал его — мертвенный сумрак безлюдной степи, ни света, ни отблеска нет в нем, только черная выжженная тропа, ведущая в бездну…
Ветхий шатер со всех сторон продувает ветром. Привыкнув сквозь дыры в кошме считать звезды, Галдан и сегодня провел ночь без сна, вздремнул лишь на рассвете. Бледный утренний луч коснулся его век. Перевернувшись на правый бок, Галдан застонал: ломило кости. По небу плыли клочки туч, похожие на его смутные мысли. Так он пролежал долго, уткнувшись в соболью шубу, напоминавшую о былой роскоши. Опять ночь без сна!
Сколько ни ворочайся, а не прогонишь гнетущее одиночество, тоску, рвущую сердце на части. «Цебден-Бальжир, где ты?» — вспомнил он любимого сына. Если бы Галдан не разлучился с ним, сын сейчас сидел бы у его изголовья, и ему не было бы так тяжело. Уже два месяца он одинок.
Протянув руку, Галдан снял висевший над головой башлык — единственную память о Цебден-Бальжире. Поднес башлык к воспаленным, в редких ресницах глазам и долго-долго смотрел на него. Странное умиление, казалось, смягчило его огрубевшее сердце. Но это продолжалось одно мгновение. Галдан почувствовал, как по щекам бегут слезы. Уткнувшись в подушку, он беззвучно и безутешно рыдал.
Подле шатра послышались чьи-то шаги. Галдан с силой провел башлыком по лицу, чтоб не осталось и следов слез. Теперь в его острых, красных глазах, устремленных на дверь, светилась одна жестокость.
