Тынышбай воистину счастлив. Он вспоминает, как четыре года назад умчал юную сестру Куата.
Это произошло на тризне бая Серсекея, всполошившей весь Каратау и прошедшей на редкость пышно. Особенно отличился там Тынышбай, победивший в стрельбе из лука и в скачках. Прославился также и Куат, не знавший себе равных в борьбе. Вошедшие во вкус земляки уговаривали сразиться двух испытанных друзей, омывавших пылающие щеки в студеных родниках Каратау. Поскольку их аулы были рядом, два сверстника дружили с малолетства, резвились как стригунки и никогда не состязались друг с другом. Но они были вынуждены уступить настояниям почтенных людей и вышли в круг. Длинноногий рослый Куат, играя мускулатурой, сделал захват и закружил Тынышбая в крепких объятиях. Кюйчи не ожидал такого натиска, он думал, что все это игра, но, когда Куат испробовал на нем свою мертвую хватку, не на шутку рассердился. Щеки его горели огнем, он решил ни за что не уступать. Их борьба была неистовой, небо вертелось перед глазами джигитов, то один, то другой оказывался на земле, но тут же вставал на ноги. Ни Куат, ни Тынышбай не помнили такого изматывающего поединка. Их легкие, как кузнечные мехи, тяжело вздымались, хватая воздух.
Вдруг Тынышбай увидел отца. Суровые глаза с красными прожилками пронзали его как два копья. Тынышбай почувствовал, что старый батыр сгорает от стыда, взгляд Жомарта подхлестнул его как кнут. Прошептав: «О аруах!»{53} — Тынышбай в крепком захвате поднял Куата над землей. В эту минуту он не думал ни о ком, кроме своего грозного отца.
Неукротимая сила рвалась из него наружу и воля к победе. Во мгновение ока Куат оказался на земле.
Только тогда Тынышбай опомнился и, озираясь по сторонам, понял, что посрамил лучшего друга. Поверг его в пыль, предал насмешкам толпы. Его не радовали восторженные возгласы и рукоплескания. Хмурый, потерянный, он вышел из круга. И тут чьи-то руки накинули ему на плечи прохладную ткань.
— Батыр, из одной шкурки не сошьешь шубу, — услышал он за своей спиной, — но и это — знак уважения, так говорили в старину. Примите же мою признательность, — нежным голоском проворковала юная девушка, поправляя на его плечах халат из белого сукна, расшитый золотом.
Тынышбай пробормотал слова благодарности и с удивлением взглянул на девушку. Это была младшая сестренка его друга, еще вчера игравшая в куклы.
— Неужто это ты, Кунаим?
— Я. Не печальтесь, вы победили в честной борьбе. — Проворная, как молодая серна, Кунаим исчезла в толпе.
Тынышбай ушел в степь.
Вечером, когда началась трапеза, Тынышбай взял свою черную домбру и долго не выпускал ее из рук. Видно, его сердце загорелось прекрасным неизведанным чувством, раз он играл допоздна.
Люди благодарно слушали его, кричали: «Сыграй еще!», наполняя своими возгласами мрак теплой летней ночи. Старый Жомарт уже по-иному смотрел на сына, и Тынышбай понял, что он просто ободрял его суровым взглядом, что отец всегда верил в него.
Взволнованное сердце кюйчи способно родить новую чарующую мелодию. Озаренный внезапным вдохновением, Тынышбай стал сбиваться с такта, его пальцы бегали вразнобой, как ретивый аргамак по степи.
В юрте воцарилось молчание. Слушая, как музыкант перебирает разные наигрыши, люди чего-то ждали.
И вдруг раздался новый, звенящий кюй, ликующим жаворонком взвился в зенит. Казалось, не домбра, а юная красавица серебряным, как колокольчик, голосом поет заветную песню любви, открывает тайну взволнованной души.
Тынышбай побледнел. Его большие черные глаза смотрели поверх голов, словно ища кого-то.
Мелодия все нарастала: теперь в ней слышался топот копыт, рокот ветра, свист стрел. Но через все многоголосье прорывался тот же неповторимый заветный звук, словно нежная сестренка провожала батыра в трудный поход.
Внимая зажигательной мелодии кюя, слушатели загорелись — в нем пела свободолюбивая казахская душа, гордая, непокорная, унаследовавшая от предков неистребимую жажду простора.
Это был звездный час Тынышбая. Новый кюй он назвал «Карандыс», что означает «Сестренка». А сейчас его маленькая Кунаим, разрумянившись, опаляет баранью голову на семейном празднике и слушает посвященную ей песню. И хоть не впервые исполняет ее Тынышбай, мелодия не стерлась, не потеряла своего неповторимого звучания.
…На другой день после состязаний Кунаим подошла к Тынышбаю.
— Я не знала, что вы кюйчи. Ваша песня будет мне напоминать вас, — сказала она, провожая его.
— Я посвятил этот кюй тебе, — признался Тынышбай.
— Если так, как же я могу расстаться с его творцом? — засмеялась девушка, и Тынышбай не устоял перед ее юными чарами.
— Ах ты, моя милая! Верно, ты права. И я не оставлю тебя — ты мое вдохновение. Дай-ка руку! — Тынышбай посадил девушку на коня и хлестнул его плетью.
В степи Тынышбай заметил погоню. Сердце бешено забилось в его груди. Это был Куат, он вел на поводу кобылицу-трехлетку.
