— Эй, Тынышбай! Остановись! Кунаим не сирота, и твой друг — не такой уж слепец. Зря ты посадил ее на своего коня. — Он отдал трехлетку Кунаим. — Достань домбру и сыграй нам «Карандыс». Я буду сопровождать сестру, а ты играй кюй, посвященный ей.
Так и ехали трое всадников, радуя окрестные аулы своей улыбкой и веселой песней. Красуясь как чинара меж двумя стройными тополями, Кунаим снискала любовь людей своим нежным голосом…
Когда Тынышбай наконец кончил играть, в юрту вошел Жаунбай. Со всех сторон зашумели приветственные голоса:
— Наш младшенький и сам уже отец! Как бежит время!
— Сын уродился в тебя!
— Вот подарки в честь смотрин!
Поговорив со снохами, Жаунбай подошел к братьям. Пошли мужские разговоры о табуне, о новостях. Тем временем подали чай, а вслед за ним — свежее мясо.
Разговаривая с родственниками, Жаунбай всеми помыслами рвался к новорожденному сыну, которому дед дал старинное имя Тасбулат.
Жаунбай смотрел на своих степенных братьев, в их чертах уже проступала суровость отца. Они говорили о разных делах и нуждах, вызывая его скрытое раздражение. В другое время он бы охотно их слушал, но только не сегодня, когда его переполняли мысли о маленьком сыне. Ему не терпелось его увидеть. День, начавшийся неудачно, завершился таким радостным событием. А что можно сравнить с радостью лицезреть своего первенца, сотворенного из собственной плоти и крови…
К полуночи родственники разошлись. В юрте остались Тынышбай, Кунаим, Аршагуль и он.
Жаунбай не мог дольше сдерживать себя. Задевая утварь, он добрался до запеленатого младенца, лежавшего рядом с Аршагуль. Мальчик засучил крохотными ножками и слабенько закричал. Жаунбай уткнулся в красное морщинистое личико и вдохнул родной запах. Давняя мечта осуществилась — его первенец, его сын лежал перед ним. Жаунбай блаженно закрыл глаза, и вдруг в его душе зазвучал рокот бури. Ее черные призрачные крылья одну за другой задули свечи. Над его головой со змеиным шипением пролетали отравленные стрелы. С неба падали звезды, погребальный плач разрывал ему грудь. Все окуталось мраком. Небо напоминало разрытую яму. Одна-единственная звездочка замигала и начала таять… Кто-то взял его за плечи. Это была Кунаим.
— Что с тобой? Почему ты плачешь? — Красивое лицо его снохи побледнело.
Жаунбай посмотрел в ночное небо. Бархатная звездная ночь источала уже аромат весны. Круглая луна перевалила через холмы. В ауле погасли огни. Все навевало покой. Джигит вздохнул полной грудью и пошел проведать своего Рыжего.
— О, ты совсем забыл о новорожденном! Мы даже не отпраздновали, как велит обычай, а ведь это первенец твоего младшего сына, — упрекала Жомарта его байбише.
Жомарт сидел в глубине юрты и плел камчу для Жоламана. Он не пожалел времени для своего любимца и вот уже три дня был занят этой работой. Жомарт хмуро взглянул на жену, но затем его взгляд смягчился.
— Я же сказал, что в честь сороковин устрою большой той. Уйми своих снох, а в люльку пусть положит Тасбулата жена Падеса — Курана. Она дочь великого народа, наши пути с русскими рано или поздно сойдутся, ей мы и окажем эту честь…
Байбише удивилась — старик словно прочитал ее мысли, и она считала — лучше Кураны для этого случая никого не найти.
Она препоручила снохам заботы об угощении, а сама отправилась к Куране.
Когда она вошла в дом, Груня кормила грудью своего младшенького. Увидев байбише, поспешно прикрылась платком.
Старуха осталась довольна: «Какая она скромная, ни в чем не уступает казашке. И старших уважает, знает обычай. Всегда меня называет «апа». Может, все русские такие, как Падес и Курана…»
— Милочка моя… — начала байбише, — нашего малыша Тасбулата хотят положить в люльку. Дедушка-батыр выбрал тебя. Поэтому я и пришла…
— Ой, апа! Иду! Сейчас иду!
— Падес задержался, да? Когда он вернется?
— Они с Куатом хотели заехать в Туркестан. Сегодня-завтра будет.
Груня уложила ребенка спать и пошла с байбише.
Пока в казане варилось мясо, молодежь, собравшаяся в малой юрте, пела под наигрыш домбры.
— Тетя, теперь вы спойте, — не отставал Жоламан от Груни, — давно мы не слышали вашего голоса.
Груня улыбнулась и кивнула. Чуть прищурила глаза, приосанилась и высоким голосом запела. Вначале ее печальная песня напоминала казахскую мелодию, но когда собравшиеся в юрте услышали непонятные слова, то невольно посмотрели на Груню. Из ее груди рвалась тоска по родине, по любимой матери.
На ее ресницах сверкнули слезы.
Взгрустнули и слушатели, сочувствуя Груне.
«Как она чудесно поет! И я затосковал, внимая ей. Увижу ли я когда-нибудь мать? Стал забывать ее лицо. Надо этим летом съездить на Тобол. И тетя Курана повидает родителей…» — думал Жоламан.
Груня заметила сочувственные взгляды и, словно устыдившись своей грусти, запела веселую, задорную песню:
Со всех сторон ей начали подпевать.
— Смотрите, как она раскраснелась!
— Как зорька вешняя!
