Люди явно были взволнованы — каждый день до них доходили разные слухи. Между казахами и ойротами часто возникали стычки из-за скота, договориться мирно они уже не могли. От соседей постоянно исходила угроза, это было в порядке вещей, просто аул не ожидал нападения ранней весной. В то время как Цэван-Рабдан собирал войско, возомнив себя непобедимым, Абулхаир и Булат-хан продолжали грызться, что было на руку хунтайши. Джунгария напоминала крепко сжатый кулак, в Казахии же султаны и ханы буквально раздирали страну бесконечными распрями. Старики силились как-то выйти из этого горестного положения, но были бессильны что-либо изменить, казахи рассеивались, как просо, по великой степи, становились неуправляемыми. Гибли искусства и ремесло.
Наконец гнетущее молчание прорвалось, посыпались вопросы:
— Когда ты их видел?
— Сколько их?
— Куда они держат путь? Кто их предводитель?
Но Бесикбай не мог ответить хоть сколько-нибудь убедительно. Он лишь повторял одно и то же: их великое множество, жгут аулы, топчут пастбища, режут всех поголовно…
Взметнув полы шубы, встав на одно колено и глядя поверх голов на зеленый холм, расплывавшийся в небесном мареве, заговорил Жомарт:
— Возьмите себя в руки! Мы не бабы, чтобы спасаться бегством. Эка невидаль — джунгары! Да мы воюем с ними сколько себя помним. Мужчина рожден для битвы, слышите меня? Разве эта политая кровью земля не наша священная колыбель? Разве могут чужеземцы, эти паршивые собаки, заставить меня покинуть родную степь, где даже сухой ковыль служит мне панцирем? Если я буду повергнут врагом, родная земля раскроет мне объятья, если я разобью его — обнимусь с моими сородичами. Разве впервые заклятый враг идет на нас? Не смейте дрожать перед ним, спрячьте поглубже ваш страх! Если, услышав топот вражьих коней, я брошусь наутек, спасая свою шкуру, духи предков проклянут меня, а родной народ забросает камнями. Он меня заживо похоронит и застонет от жгучей боли, как белая аруана, потерявшая своего детеныша. Я не из робкого десятка, мне не страшны вражеские козни, а тех, кто думает спасаться бегством, я не задерживаю.
И Жомарт пошел, как бы говоря — решайте сами. Гордо и уверенно спускался он с холма, потом на мгновение остановился и обернулся:
— Тасыбек, отведи черного жеребца на Караул-Тюбе. Дух усопших взывает к отмщению. Надо совершить жертвоприношение… А ты, трус и паникер, — он посмотрел на Бесикбая, — возвращайся в свой аул. Скажи, пусть не разбегаются. Если ты говоришь правду и враг действительно надвигается, я сяду на коня и за два дня подыму всех, кто способен держать меч.
Бесикбай знал, что бесполезно спорить с суровым стариком. Усевшись на белого скакуна, он дал ему шпоры. Над ним взвился столб пыли и протянулся как зыбкий мост между холмами. Потом и он растаял в золотистом мареве.
Притихшая толпа стала расходиться. Молчали даже заядлые говоруны, все шли, понуро опустив головы. А что тут скажешь? Страшная весть придавила людей как каменная плита. Не каждый отзовется на боевой клич, удел большинства — вот так уныло брести, проклиная горестную судьбу. Будущее покрыто мраком, а за мраком таится пропасть. Не все можно решить кулаком, враг же с каждой минутой продвигается все дальше, грабит и жжет родную землю. Согнав казахов с их исконных земель, с Идиля и Яика нападают тургауты, на юге свирепствуют ойроты, захватившие Семиречье, вверх по Иртышу растут крепости русского царя. Больше всего угнетало Жомарта то, что его соплеменники скорее готовы драться между собой, разорять своих же земляков, чем дать отпор подлинному врагу.
Его односельчане встали полукругом возле вороного аргамака. Жеребец заржал, глядя на Жомарта, и стал рыть землю передними копытами. Прядая острыми ушами, он беспокойно озирался, видимо считая, что хозяин собирается в поход, — недаром он так долго держал его на привязи без корма. Этот преданный конь, за десять лет не раз спасавший батыру жизнь, последние полгода пасся на воле, в табуне, не зная узды и курука. Теперь, с возрастом, Жомарт окончательно стал домоседом, что вызывало пересуды. Наверное, вспомнив верную службу коня, батыр некоторое время постоял молча, потом погладил жеребца по шелковистой гриве и резко повернулся. Подал знак Тасыбеку, откинул полог и, сгибаясь в три погибели, вошел в юрту.
Когда Жоламан проснулся в белой юрте деда, еще не рассвело. Он быстро оделся и вышел. На небе сияла утренняя звезда, и Жоламан загляделся на нее. Потом привел Сулуккару, пасшегося в лощине с густой, сочной травой. Вдали чернели вершины Большого и Малого Торе. Жоламан взглянул на хребты-близнецы, гордо высившиеся над мирской суетой. Постепенно утренний сумрак рассеялся, заря прочертила на небе розовую полосу. Она высветлила могучее тело молодого джигита, красивую стать Сулуккары. Благодаря щедрой заботе дядей и деда-батыра его снаряжение было отменным: слепило глаза кованое седло, сафьяновый потник украшали гвозди из чистого серебра.
Сгибая огромное, как у Жомарта, тело, Жоламан вошел в юрту.
