Чугунный чайник во дворе вскипел три раза, три раза подливали в него воду. Седая байбише всегда сама приготовляла пищу для батыра. Она не решалась войти в юрту, снова приходили все девять сыновей, но так и уходили ни с чем.
— Все сидит? — спрашивали они.
— Сидит, — еле слышно отвечала мать, — это не к добру.
Батыр и сам не мог бы сказать, что с ним происходит, ломило все тело, словно его прибили гвоздями к земле. Он не мог сбросить с плеч давящую на него тяжесть, не мог подняться. Сунув руку под подушку, он извлек расписную чакчу, изготовленную из турьего рога, достал горсть черного насыбая и отправил его под язык. Старик смаковал табак, обычно тот успокаивал его, приводил в доброе расположение духа. Батыр ждал этой минуты.
Приоткрыв скрипучую дверь, в юрту вошли его соратники во главе с Жумабеком, от их грузных тел сразу стало тесно.
— Ассалаумагалейкум, батыр! Что это ты сегодня не выходишь на люди, сидишь как орлица в гнезде? — попытался развеселить его Жумабек.
Но Жомарт не ответил на шутку, будто не расслышал ее, подал им знак сесть и запахнул чапан. Он глядел поверх голов на дальние сопки, окутанные белесым маревом.
Пожилые друзья батыра молча смотрели по сторонам, словно пришли сюда впервые.
— Жоламан не вернулся? — неожиданно прогремел голос батыра.
Все невольно вздрогнули.
— Нет еще.
— Разве его удержишь дома?
— Отбился от рук парень… — вставил кто-то из подошедших девяти сыновей Жомарта.
Батыр хмуро оглядел всех девятерых, а потом медленно отчеканил:
— Сколько бы он ни охотился, главное — чтобы остался жив. — Слову «жив» старик придал какое-то особое значение, и присутствующие отметили это. Жомарт откинулся на кошме, казалось — он весь ушел в себя.
Жумабек осторожно протянул руку к чакче батыра, взял щепотку насыбая и положил его за губу, потом со свистом чихнул и отер глаза. Все остальные последовали его примеру.
Тынышбай сызмальства знал, что может привести его сурового отца в хорошее расположение духа — колдовство искусных пальцев, наигрывающих боевой призывный марш. Надеясь, что ему повезет и сейчас, Тынышбай достал домбру.
— Ты помнишь, что я люблю… — тихо сказал старый батыр и выпрямился.
Вначале Тынышбай не мог найти верный тон, сбивался, фальшивил, может, он робел перед отцом, — словом, наигрыш у него не получился. Легкие пальцы на этот раз не слушались его, не находя привычных ладов, они бежали неуправляемо, как скакуны в степи. Кюйчи мучился, не в силах выудить из инструмента долгожданного звука.
— Что ты издеваешься над домброй, почему она у тебя скулит как щенок? Опомнись, ты совсем раскис! — сердито выговорил батыр сыну и снова посмотрел на дверь. Его зоркие глаза заметили бешено мчащегося всадника на Пепельном холме. Он то исчезал в золотом мареве, то появлялся вновь.
Видно, недовольство отца придало сил Тынышбаю: проворные пальцы наконец нашли нужный лад, тревожная мелодия росла, набирая мощь. Лица сидящих в юрте стали торжественными, чеканными, все слушали с глубоким вниманием.
Играя, Тынышбай следил за старым батыром. Когда глухой набат аккордов сменил нежный, похожий на плач свирели напев, глаза Жомарта затуманились. Лицо его посветлело, с него слетела суровость. Может, в раскатах кюя он услышал гром далеких битв, топот коней предков, проводивших дни в ратных схватках, или он увидел бархатную лунную ночь, первую любовь, явившуюся ему в облике томной красавицы; может, батыр почувствовал себя молодым и любимым — кто знает? — однако на щеках его заиграл румянец. Теперь перед Тынышбаем сидел не согбенный старик, удрученный надвигающимся несчастьем, а смелый горный орел, собравший силы для последнего взлета.
Теперь кюй рокотал как неистовый ураган, обрушившийся на одинокие скалы. Разверзлась твердь неба: грохотал гром, падал сокрушительный ливень. Временами казалось, что бешеные куланы бьются в кровавой схватке, не в силах одолеть друг друга. Кюй нарастал и ширился, превращаясь в грозный набат, зовущий на борьбу с врагами отчизны.
Жомарт нетерпеливо заерзал.
Достигнув высокой звенящей ноты, мелодия неожиданно оборвалась. Все сидели в мертвой тишине, гнетущее безмолвие нарушало лишь жужжание мухи.
А тот одинокий всадник уже приближался к аулу, он махал руками и кричал. Люди выбежали из юрты. Над копьем запыленного джигита болтался привязанный конский хвост.
— На коней! Батыр! На коней! — истошно кричал всадник издали.
Этот боевой клич поднял мужественных сыновей степи — всех до единого, — им ли было не знать его, всегда воевавшим, спавшим по-походному, подложив седла под головы. В мгновение ока все выбежали из юрт, заплакали дети, залаяли собаки.
С тревожной вестью прискакал Тасыбек — а гонцом был именно он, — его воспаленные глаза так и зыркали по сторонам. Стремянный Жомарта не слез, а прямо-таки скатился с коня, казалось — все его тщедушное тело изрыгало вопль отчаянья и ужаса.
— Батыр! Ойбай! Нас застали врасплох. Джигитов перебили! Враги уже здесь!
