Связь с балтийскими писателями у меня не прервалась. Присланная ими посылка не только помогла заглушить чувство голода, она заставила душевно согреться. Почувствовать, что где-то в городе, на корабле, а может быть — в землянке, есть друзья. Одиночество, такое любимое, желанное прежде, в эти дни было нестерпимо.
Зашел поэт. В мирное время он полнотой не отличался. Сейчас показался скелетом. Еще длиннее стал. Какой-то землисто-прозрачный. Широкие штаны. Тонкие ноги. Сутуловатый.
Он пришел со своим другом-драматургом. Старалась разглядеть нового человека и не могла. Иногда он мне казался блондином, иногда шатеном и в каком-то повороте — брюнетом. Глаза его мне показались темными, бархатными. Внутри их — острые гвоздики, недоверчивые и испытующие. Китель, по форме, застегнут на все пуговицы. И сам тоже застегнут.
Весна в этом году особенная: солнечная, сверкающая. Многие не думали ее встретить, и теперь, как воскресшие из мертвых, слушают весеннюю песню жизни.
Город напоминает больного, который поправляется после тяжелой болезни. Кажется таким хрупким. Хочется приласкать его.
Первое мая 1942 года!
Сегодня нет демонстрации. Сегодня все работают на оборону.
И ни в один первомайский праздник в Ленинграде не был таким торжественным, победным, звучащим на весь мир, как сегодня.
Все слышат его песни, верят в его победу.
Тонет в фиолетовой голубизне даль проспекта Кирова. Блестит мокрый асфальт. По-особенному звенит трамвай — он снова стал ходить.
Люди толпятся у репродукторов. Москва передает первомайский приказ. Я вместе со всей страной слушаю сейчас этот приказ! Как хорошо и радостно чувствовать себя членом большого советского коллектива. Особенно нам, окруженным фашистскими войсками. Наш Ленинград!.. Века будут помнить о твоих страданиях и мужестве!..
Пришла девушка из райкома. Пальто расстегнуто. Виднеется голубое платье. Волосы крупными локонами падают на плечи. Лицо бледное, худенькое.
— Это вам!
Валя протянула мне листок цветной бумаги. На нем много квадратиков.
— Что это?
— Рабочая карточка первой категории. У вас ведь кончилось питание в стационаре?
— Да. Вчера.
— Теперь будете ходить в другую столовую. Она не хуже стационара.
Прислонилась к стене. Долго не могла говорить. Девушка поняла мое волнение, усадила на стул.
— Вы еще очень слабы и истощены, — мягко сказала она. — Необходимо поставить вас на ноги. Так сказал секретарь райкома.
Взволнованная и обрадованная, я долго думала о чуткости и заботе партии, о больших и малых ее людях.
Вспомнилось — сколько подлинной заботы и ласки видела я от Марии Ильиничны Ульяновой!
Это было до революции. Я работала продавщицей в книжном магазине. Мария Ильинична приносила адреса явок Центрального Комитета партии. Я должна была передавать их приходившим товарищам. Все требовалось делать строго конспиративно. Неосторожностью можно было провалить явку и попасть в тюрьму. Вошедший товарищ отыскивал глазами среди продавщиц магазина меня, спрашивал какую-нибудь книгу, шепотом говорил пароль. Подавая книгу и разговаривая с ним как с покупателем, я сообщала нужный адрес.
Мария Ильинична относилась ко мне очень сердечно.
— Давно ты не была в театре? — однажды спросила она.
— Пожалуй, и не припомню когда…
— Почему?
— Нет времени! В магазине работаю двенадцать часов, а вечером бегу по агитаторам. Домой только к ночи возвращаюсь.
— Это я не подумала, прости, — сказала Мария Ильинична. — Все твое время заняла. Театр, как и книга, необходим для развития. Тебе многому надо учиться. Ты ведь совсем девочка.
На следующий день Мария Ильинична пришла рано.
— Завтра воскресенье. Иди в Мариинку. Вот тебе билет. Поет Шаляпин. Ты свободна целый день, никаких поручений не будет.
Обрадовалась. Подпрыгнула.
В оперу! Да еще на Шаляпина! Увидеть его в «Борисе Годунове»!..
Позднее, в первые годы революции, я работала в отделении московского Госиздата. У нас не было дров, и помещение в ту зиму редко отапливалось. Я простудилась. Легкие не выдержали. Весной слегла. Хлынула горлом кровь. Узнал об этом Вацлав Вацлавович Воровский. Питались мы в это время очень плохо. Я ослабела. Неожиданно ко мне домой пришел посыльный из Смольного. Передал пакет от Воровского. В письме он желал мне скорее поправиться. Развернула пакет: масло, хлеб, крупа…
Сколько было у Воровского работы, а вспомнил обо мне. Умел заботиться о людях.
И вот снова мне помогает партия. Я должна, я буду работать.
Писать, не глядя, привыкла. Но кто же прочитает, что я написала? Рукопись большая. Запомнить все невозможно. А надо бы пересмотреть, выправить.
Через несколько дней Валя свела меня к секретарю райкома. Он был очень внимателен и ласков. Расспросил о моей работе, о том, как пишу, когда думаю окончить книгу. Надо ли еще в чем-нибудь помочь?
— Я не могу прочитать, что пишу, — пожаловалась я.
— Мы вам пришлем машинистку, — сказал он и тут же отдал распоряжение.
