Диомед рассмеялся; смех его звучал не слишком приятно.
Беседа захватила обоих царей. Облокотившись о фальшборт подле нас, они перебрасывались историями — о других морских путешествиях, о битвах, о прошлых победах в состязаниях и играх. Ахилл был благодарным слушателем и задавал вопрос за вопросом.
— Откуда у тебя это? — он указал на шрам на ноге Одиссея.
— А… — тот потер ладонь о ладонь. — Эту историю стоит рассказать. Но сперва мне следует переговорить с капитаном. — Он указал на солнце, ярко алевшее низко над горизонтом. — Скоро нам нужно будет встать где-то на якорь.
— Я пойду, — Диомед встал со своего места. — Я эту историю слыхал столько же раз, сколько отвратительные сказки на ночь.
— Тем хуже для тебя, — бросил Одиссей ему вслед. — Не обращайте на него внимания. У него жена — настоящая сучка, а это кого угодно превратит в бирюка. Тогда как моя жена…
— Клянусь… — прилетел голос Диомеда откуда-то с дальнего конца корабля, — если ты закончишь эту фразу, я тебя швырну за борт, и в Трою тебе придется добираться вплавь.
— Видали? — Одиссей покачал головой. — Бирюк. — Ахилл засмеялся, его потешали эти двое. Казалось, он совсем забыл о том, что именно они его разоблачили, и о том, что было после.
— Так о чем это я?
— Шрам, — с готовностью откликнулся Ахилл.
— Да, шрам. Когда мне было тринадцать…
Я смотрел, как он был поглощен рассказом Одиссея. Он слишком доверчив. Но становиться предвестником бед, вороном на его плече я не собирался.
Солнце склонялось, и мы подошли совсем близко темнеющей громаде суши, где собирались остановиться на ночлег. Для корабля нашлась бухта, и моряки выволокли его на берег. Выгрузили припасы — провизию и шатры для знатных особ.
Мы стояли посреди уже обустроенного лагеря с небольшим костром и навесом. — Все в порядке? — подошел к нам Одиссей.
— В порядке, — ответил Ахилл. И улыбнулся своей легкой улыбкой, самой открытой из всех. — Благодарю.
Одиссей улыбнулся в ответ, зубы сверкнули белизной в темноте его бороды. — Превосходно. Одного шатра довольно, я полагаю? Я слыхал, вы предпочитаете разделять. И спальню, и спальный тюфяк, сказали мне.
Мое лицо будто обдало жаром. Я слышал, как Ахилл, стоявший позади, задержал дыхание.
— Ну что вы, тут нечего стыдиться… это обычная вещь среди отроков, — Одиссей задумчиво почесал щеку. — Хотя вы уже не отроки. Сколько вам лет?
— Это неправда, — жар, опаляющий мое лицо, прорвался в моем голосе, который далеко разнесся по берегу.
Одиссей поднял бровь. — Правда — лишь то, во что люди верят, а они верят в это относительно вас. Возможно, они ошибаются. Если слухи вас так уж беспокоят, оставьте их позади себя, отправляясь на войну.
Голос Ахилла стал жестким, в нем дрожала ярость. — Это не твое дело, царевич Итаки.
Одиссей поднял обе руки. — Приношу свои извинения, если ненароком обидел. Я пришел всего лишь пожелать вам обоим доброй ночи и убедиться, что все в порядке. Царевич Ахилл. Патрокл. — Он наклонил голову, а потом отошел к своему шатру.
Сидя в шатре, мы долго молчали. Я всегда думал, когда это время наступит. Как и сказал Одиссей, многие отроки становились любовниками. Однако оставляли подобные отношения, становясь взрослыми. Разве что развлекались с рабами или нанятыми куртизанами. Мужам в наших краях по вкусу победы, и они не станут доверять тем, которые сами побеждены.
Не смей позорить его, сказала богиня. Вот как раз что-то подобное и было у нее тогда на уме.
— Возможно, он прав, — сказал я.
Ахилл поднял голову и нахмурился. — Ты ведь так не считаешь.
— Не считаю… — я скрестил пальцы. — Я все равно буду с тобой. Но я могу спать снаружи, чтоб все это не бросалось в глаза. И мне нет необходимости сопровождать тебя на советах. Я…
— Нет. Фтиянам это безразлично. А остальные могут болтать, что им вздумается. Я все равно буду «аристос ахайон». Лучший из греков.
— Это может омрачить твою славу.
— Ну так пусть омрачит, — он упрямо стиснул челюсти. — Если в их глазах моя слава возвысится или падет от подобного, значит, они глупцы.
— Но Одиссей…
Его зеленые как листва глаза встретились с моими. — Патрокл… Я и так отдал им немало. Уж этого я им не отдам.
После таких слов сказать мне было нечего.
На следующий день южный ветер наполнил наши паруса; Одиссея мы нашли у форштевня.
— Царевич Итаки, — сказал Ахилл. Тон его был сух, и ни одна из прежних мальчишеских улыбок не оживляла его лицо. — Мне хотелось бы послушать о Агамемноне и других царях. Я желал бы побольше узнать о человеке, к которому собираюсь присоединиться, и о царевичах, с которыми мне предстоит сражаться.
