И для меня, и для Ахилла было приятно собирать собственный кружок людей, разыгрывая из себя взрослых, каковыми мы себя не слишком ощущали, передавая мясо и наливая вино. Когда огонь начинал угасать, мы вытирали губы после еды и предавались слушанию рассказов Феникса. Он подавался вперед на своем сидении, изображая почтительность, и начинал рассказывать. Всполохи огня заостряли его черты, придавали значительности, пророческой глубины, в какую пытаются вникнуть авгуры.
Брисеида тоже рассказывала истории, странные и схожие с грезами — о чародействе, волшебных деяниях богов и о смертных, что бездумно нарушали их волю. Боги были необычны, полулюди, полуживотные — низшие божества крестьян, не из тех великих богов, которым поклонялись в городах. Они были прекрасны, те рассказы, несомые ее низковатым певучим голосом. Иногда они бывали забавны — то как она изображала циклопов или дыхание льва, вынюхивающего спрятавшегося человека.
Позднее, когда мы оставались одни, Ахилл повторял обрывки тех рассказов, возвышая голос и подыгрывая себе на лире. Такие рассказы легко превращались в песни. И я был доволен — он видел ее, он понимал ее и понимал, как я мог проводить с нею целые дни, пока его не было. Она одна из нас, думал я. Часть нашего кружка, на всю жизнь.
В один из таких вечеров Ахилл спросил Брисеиду, что она знает о Гекторе.
Она полулежала, опираясь на руки, сгиб ее локтя подсвечивало огнем костра. Но вопрос заставил ее замереть, а потом подняться и сесть. Ахилл не часто обращался прямо к ней, да и она не часто на него смотрела. Оголосок, я полагал, того, что произошло в ее селении.
— Мне известно немного, — сказал она, — Я не видела ни его, ни кого другого из семьи Приама.
— Но ты слышала, что говорили, — Ахилл и сам сел ровнее.
— Немного. Я больше знаю о его жене.
— Что угодно рассказывай, — ответил Ахилл.
Она кивнула, мягко прокашлялась, как делала всегда, начиная рассказ. — Ее зовут Андромаха, она единственная дочь царя Эетиона из Киликии. Говорят, Гектор любит ее превыше всего.
Впервые он ее увидел, когда приехал на празднество в его царство. Она встретила его и на пиру в тот вечер развлекала его. К концу вечера Гектор попросил у ее отца ее руки.
— Должно быть, она очень красива.
— Люди говорят, она хороша собой, но не лучше других, которых мог найти Гектор. Она более славна добрым нравом и благородным духом. Селяне любят ее, потому что в тяжелые времена она присылает им еду и одежду. Она была беременна, но я о ребенке не слышала.
— А где это Киликия? — спросил я.
— На юг вдоль побережья, отсюда недалеко, если ехать верхом.
— Поблизости от Лесбоса, — сказал Ахилл. Брисеида кивнула.
Позднее, когда остальные разошлись, он сказал: — Мы ходили набегом на Киликию. Знаешь об этом?
— Нет.
Он кивнул. — Я помню этого Эетиона. У него было восемь сыновей. Они старались сдержать нас.
И я все понял по тому, каким затих вдруг его голос.
— Ты убил их. — Целая семья, вырезана полностью.
Он уловил мгновенно промелькнувшее в моем лице отвращение, как я ни пытался его скрыть. Но он мне никогда на лгал.
— Да.
Я знал, что он убивает каждый день, он возвращался, забрызганный их кровью, пятна которой он отмывал перед ужином. Но были мгновения, такие как сейчас, когда я уже не мог этого выносить — когда думал обо всех тех слезах, что были пролиты из-за него за прошедшие годы. И вот теперь Андромаха, а с нею и Гектор скорбели из-за него. Словно весь мир отделял его от меня, хотя сидел он так близко, что я ощущал исходящее от его кожи тепло. Руки его были сложены на коленях, уже загрубевшие от копейного древка, но все же прекрасные. Ни одни руки в мире не могли быть столь же нежны — и столь же смертельны одновременно.
Над нашими головами звезды заволокло тучами. Воздух отяжелел — верно, ночью будет гроза. Дождь будет проливным, он наполнит землю, пропитает насквозь, и вода выступил наверх, устремится с вершин гор вниз, сметая все на своем пути — животных, дома, людей.
Он и сам — такой же поток, подумал я.
Голос его разорвал тихий ход моих мыслей. — Одного сына я оставил в живых, — сказал он. — Восьмого. Чтобы не прервался род.
Странно, как малое добро может показаться великой благодатью. И тем не менее, какой еще воин делал подобное? Убить все семейство — это было достойно похвальбы, это славное деяние, доказывающее, что у тебя довольно сил, чтобы стереть имя с лица земли. Этот выживший сын породит потомков, он передаст им имя своей семьи и расскажет ее историю. Его родные уцелеют, если не в жизни, то хотя бы в памяти.
— Я рад, — сказал я от всего сердца.
Поленья в костре затянулись седой золой. — Странно, — сказал он. — Я всегда говорил, что мне Гектор не причинил зла. Но теперь он не может сказать того же про меня.
