Годы шли, и один солдат из войска Аякса начал жаловаться на то, сколь долго длится война. Сперва его не слушали — человек тот был чудовищно безобразен, и знали его за отъявленного негодяя. Но он становился все красноречивее. Четыре года, говорил он, и никакого просвета. Где сокровища? Где женщина? Когда мы отплываем домой? Аякс отвесил ему затрещину, но тот не угомонился. Видите, дескать, как с нами обращаются?
Мало-помалу его слова ширились от лагеря к лагерю. Год выдался плохим, мокрым и не благоприятствовал для сражений. Раны, да и простые потертости заражались и гнили. Острожалых мух прилетало столько, что части лагеря, где они налетали, казались укрытыми дымным облаком.
Угрюмые и раздраженные, люди сгрудились вокруг агоры. Сперва ничего не делая, лишь собираясь небольшими группками и перешептываясь. Потом тот солдат, с которого все началось, объединил их, и голоса зазвучали громче.
Четыре года!
Откуда известно, что она все еще там? Кто-нибудь ее видел?
Трою нам никогда не взять.
Нам стоит просто прекратить войну.
Агамемнон, услышав, приказал выпороть крикунов. Но на следующий день их стало вдвое больше, и среди них немало микенцев.
Агамемнон послал вооруженный отряд разогнать их. Люди разбежались, но стоило отряду уйти, они собрались вновь. В ответ Агамемнон приказал фаланге охранять агору весь день. Но то была тяжкая служба — палило солнце, и мух там было более всего. К концу дня фаланга заметно поредела, а число бунтовщиков значительно увеличилось.
Агамемнон послал соглядатаев выследить жалобщиков — эти люди были схвачены и высечены. На следующее утро несколько сотен людей вообще отказались сражаться. Некоторые отговаривались нездоровьем, некоторые и вовсе ничем не отговаривались. Слух о том прошел повсюду, и еще больше людей внезапно заболели. Они кучей побросали мечи и щиты на помост и окружили агору. Когда Агамемнон попробовал пройти туда, люди встали живой стеной, сплетя руки, и даже не шелохнулись.
Отвергнутый собственной агорой, Агамемнон сперва покраснел, а потом и побагровел лицом. Костяшки его пальцев, сжимающих скипетр, побелели. Когда один из стоящих перед ним плюнул ему под ноги, Агамемнон поднял скипетр и с силой опустил на его голову. Все мы услышали треск ломающейся кости. Человек упал.
Не думаю, что Агамемнон намеревался ударить его столь сильно. Он словно закаменел, не в силах двинуться и уставившись на тело у своих ног. Кто-то откатил тело прочь — половина черепа была смята, такова была сила удара. Новость распространилась со скоростью огня. Многие обнажили кинжалы. Я услышал, как Ахилл что-то пробормотал, а затем отошел от меня куда-то.
На лице Агамемнона постепенно проступало осознание своей ошибки. Он беспечно оставил верных телохранителей позади себя и теперь был в окружении. Помочь ему не могли, даже если бы хотели. Я затаил дыхание, уверенный, что его ждет смерть.
— Мужи Эллады!
Все в удивлении обернулись на крик. Ахилл стоял на верхушке кучи щитов, сброшенных на помост. Он выглядел героем, лучшим до самых кончиков ногтей — сильный и прекрасный; лицо его было необычайно серьезным.
— Вы гневаетесь, — сказал он.
Это привлекло их внимание. Они гневались. Необычным было то, что полководец признавал за своим войском право это чувствовать.
— Скажите же, что вызвало ваш гнев, — сказал он.
— Мы хотим уйти! — раздались голоса из середины толпы. — Эта война безнадежна!
— Военачальник лгал нам!
После этого возгласа раздалось одобрительное бормотание.
— Уже четыре года! — этот выкрик был самым злобным. Я не мог винить их. Для меня эти годы были облегчением, временем, вырванным из рук несчастливой судьбы. Но для них это было время, украденное у их жен и детей, у их семей и дома.
— Вы вправе задавать такие вопросы, — сказал Ахилл. — Вам кажется, что вас провели — ведь вам обещали победу.
— Да!
Я видел как лицо Агамемнона словно свело судорогой от ярости. Но он был окружен толпой, он не мог говорить, как не мог и освободиться.
— Скажите же, — проговорил Ахилл, — полагаете ли вы, что Аристос Ахайон станет сражаться в безнадежной войне?
Люди молчали.
— Итак?
— Нет, — подал голос кто-то.
Ахилл величественно кивнул. — Нет. Я бы не стал, и клянусь в том самой торжественной из клятв. Я здесь, потому что верю в нашу победу. И я останусь до конца.
— Тебе-то хорошо, — раздался еще один голос. — А если кто-то желает уйти?
Агамемнон приготовился ответить, и я легко мог представить, что он скажет. «Ни один не уйдет! Дезертиры будут казнены!» Но ему повезло, что Ахилл опередил его.
— Вы вольны уйти, когда пожелаете.
— Вольны? — раздались голоса.
— Разумеется. — Он помолчал, потом улыбнулся самой дружеской улыбкой. — Но я тогда заберу себе ваши доли сокровищ, когда мы возьмем Трою.
Я ощутил напряжение, повисшее в воздухе после его слов, а потом раздались одобрительные смешки. Царевич Ахилл говорил о сокровищах, которые должно было захватить, и вот тут в дело вступала алчность.
