Вот уже три столетия минуло с тех пор, как мир и благоденствие снизошли на Светлый край.Но память человеческая коротка. Позабыв, кому смертные обязаны своим благополучием, мятежники всё чаще призывают к свержению короля-полукровки.В тёмные дни, когда рушатся прежние союзы эльфов и людей, невольным очевидцем грядущих событий становится принц Дарген Литей.Ему предстоит по новому взглянуть на мир вокруг, увидев его через призму эльфийской мудрости и человеческой жестокости.Героев этой истории ждёт нелёгкий выбор: прощение или месть, борьба или смирение, малодушие ради спасения собственной жизни или героическая смерть?Так стоит ли спасать мир, погрязший в ненависти и зле?
Неизвестный автор
Боль разочарования…
Истерзанные души.
И шепчет кто-то тихий:
«Не слушай их! Не слушай!
Отринь и злость, и гнев,
И лёд вновь станет пламень!»
Но так на плечи давит
Судьбы тяжёлый камень…
И смерть уж не пугает
Забвенья тёмной тайной,
И кажется нелепым
Борьба и сострадание.
Как свечи угасает
Души горящий факел.
И больше не волнует:
«А что же будет дальше?»
И только из упрямства
Опять иду сражаться,
Когтями и клыками
За эту жизнь цепляться.
Не требуя награды,
Не веря в понимание,
Я вновь ищу ответа…
Но мир хранит молчание.
И с зимним равнодушьем
Мольбам он не внимает,
Лишь слезы в утешенье
И горечь мне оставит…
Э.Сёдергран
Осеннее закатное солнце вызолотило серебряную листву, заставило гореть янтарём стволы эльфийских деревьев. Сам воздух потерял прозрачность: стал оранжево-багровым.
Небо застилали серо-кремовые лоскуты тяжёлых дождевых облаков. Ветра не было, и они зависли почти неподвижные – оттого на лес опустились ранние сумерки.
И даже сияющий белый туман, что клубился над тропинками, не мог разогнать этот мрак.
Мир словно замер. Вечер был противоестественно тих. Птицы не щебетали в листве, попряталось зверьё, ветер не смел всколыхнуть неземной покой леса своим дуновеньем.
И только один звук пронзал мёртвую тишь.
Это был голос, звонкий, журчащий, как воды серебряной Лианэли, и столь грустный, что сердце замирало, слушая его. Песня звенела в лесу, перелетая с ветви на ветвь, мелодия перекатывалась, как морские волны, как струны волшебной эльфийской арфы. Она казалась такой неземной, нереальной…
Если бы человек услышал её в этот тёмный закатный час, он решил бы, будто ему пригрезилось, или что это поёт какой-нибудь коварный лесной дух, желая заманить одинокого путника в чащу.
Но люди уже давно не вторгались в долину Элтлантиса, ибо это были владения эльфов, и здесь не любили чужаков.
Несомненно, таинственная певица была эльфом. Скорбь и нежность, любовь и отчаяние, величие и гибель сплетались воедино в дивной мелодии, растекавшейся по лесу. Прислушавшись, можно было различить отдельные слова в звенящем напеве, подобном песне моря и шуму прибоя, и слова тоже, конечно, были эльфийскими.
На тропе мелькнула серая тень. Появилась на миг и исчезла. В любом другом месте её можно было принять за обман зрения, случайное видение, игру света. Но здесь, в землях эльфов, любое видение было неспроста.
И вот теперь лучи солнца, пробившись сквозь пелену свинцовых облаков, высветили на тропе высокий силуэт белокурого эльфа.
Он и вправду был похож на бесплотный призрак, так легко и бесшумно скользил средь кустов и стволов деревьев. Даже мягкий ковёр мха не пригибался под его ногами.
Эльф шёл не спеша, временами останавливался, прислушиваясь. Он шёл на звук эльфийской баллады, и сердце его сжималось в груди и стонало как раненый зверь. Всё было в этих звуках – всё, что было дорого ему; всё, что он любил, что лелеял и боялся потерять…
Неземной печалью наполнилась душа эльфа Эктавиана и рвалась умчаться прочь. Прочь, за Море – туда, где лишь безмятежность и покой.
Шелест листвы, эльфийские баллады, свет звёзд и улыбки друзей, любовь и разлука, и плеск солёных волн, и стоны чаек – всё это было в печальной и горькой песне, светлой и гибельной одновременно.
Эльф, наконец, заметил волшебную певицу. Она сидела у корней дерева, кроной терявшегося где-то в небесах, и серебряное сияние окружало её. Длинные пепельно-белые локоны почти сливались с мерцающим платьем. На изящной ладони устроилась маленькая рыжая птичка. Даже не видя лица певицы, можно было представить, сколь она прекрасна.
Эктавиан остановился, боясь спугнуть волшебное создание и оборвать песнь её души. Он прислонился к дереву, оперся на него бледной ладонью и замер, почти не дыша.
Дерево вздрогнуло от его прикосновения, потом узнало, потянулось ветвями. Тепло его руки нашло отклик в суровой душе старого дерева. На глазах у эльфа меж его пальцев пробился тоненький, пока ещё слабый, зелёный побег и развернул три крохотных клейких листочка. Эктавиан, Великий князь эльфов, улыбнулся, хоть в сердце его и была печаль, навеянная песней, и нежно погладил кору дерева-гиганта.
