Так и пошло. Лагерь открыли. Война началась. «Сталинградец» потонул. Сторожиху на рыбозаводе кончили да контору новенькую подожгли. И кто? Работники планового отдела. Двое положительных во всех отношениях мужчин. Один из них пустился ухаживать за кассиршей, та все за чистую монету приняла, а ему только и надо было слепки с ключей от сейфа сделать. Но все-таки пришлось жениться. А там уже слепок — и к подельнику. Ночью пошли в контору. Сторожиха их знала ведь. Они ей сказали, что срочно надо какие-то документы взять, рано утром будет оказия в порт Байкал. И один ей зубы заговаривает, а второй сзади заходит, заходит, молоток вынимает из-за пазухи. Убили. Кинулись к сейфу. А ключ-то не от сейфа с деньгами оказался. В сейфе были просроченные хлебные карточки, всякие бумажки. Они чуть друг дружку не зашибли тем молотком. И взяли все и подпалили. На похороны сторожихи чинно шли с народом, один в плаще, другой в шляпе. Плановики. Да план-то их провалился. Следователи быстро взяли, как говорится, след… Рраз на самолетик — и увезли в Иркутск.
И много чего еще бывало.
Двух ребяток в праздник ноябрьский прямо на улице Хужира зарезанными нашли, лежали головами друг к дружке, один сынок учителя, другой главного инженера рыбозавода…
— Убийцу же нашли, — сказал Кит.
— Тебя еще совсем на свете не бывало в те поры. Хто тебе сказывал? — спросила старуха.
— Отец.
— Ну, он ищщо и не то тебе скажет, — ответила старуха. — Должность такая.
— А что жена маячника? — напомнила Полина.
Старуха взглянула на нее, покачала головой.
— Жила одна. Вот как я… И я, тогда совсем молоденькая, зашла на маяк к ней…
Все с изумлением смотрели на старуху, Песчаную Бабу, силясь представить ее молоденькой… Да как такое возможно? Песчаная Баба сразу на свет явилась такой: с продубелым мужиковатым лицом в глубоких морщинах, с широкими скулами, с черными глубоко сидящими глазками, крупным носом, — и русская, и нерусская в одно и то же время.
— И что? — спросила Полина.
— А ничего, — сказала старуха с усмешкой и потрогала кончик своего носа. — Бычка искала, сбег бычок. Я тогда в Семи Соснах жила. Она меня чаем напоила. Сказала, что съедет с маяка. Уже поздно было. Она заночевать оставляла. Я и осталась… Насилу утра дождалась и спозаранку драпанула… Только пятки сверкали.
— Почему? — подала голос Полина.
— А все потому, — сказала Песчаная Баба, — нету там покоя. Да и нигде нету. Весь остров ходуном ходит. Если бы не песок, то и вообще — страсть чё было бы. А песок… Песок, он все успокаивает, волнами покрывает, — при этих словах голос старухи зазвучал почти нежно. — Дороги переметает, ровно снегом… Шуршит, шелестит по лиственницам-то, по кедрам, по бревнам, шуршит, шелестит. Так и есть, мол, шшш, шшш, утихомирься, народец, хватит колготиться, шшш! Тут скоко с ним сражалися, заслоны ставили, чистили, укрепляли. А все бесполезно! — Она махнула рукой с какой-то безнадежностью, но и глубокой отрадой. — Бесполезно. С вечера дорога проезжая была, а утром глядишь: занесло, трактор буксует, не говоря уж о грузовике каком…
Она замолчала. И все молчали, как будто прислушивались. Баба пошевелилась, вздохнула.
— Ну, вы уж уморились. Счас спать наладимся. Кого куды? Вы, девки, на печь полезайте, там лежак. А мальцы на полу прилягут, матрас у меня сенной есть.
Баба, кряхтя, вставала, тяжело ступала по половицам, тащила из закутка шуршащий матрас. По стенам двигались тени, словно бы и не этих ребят, а каких-то других людей, давно живших на острове, хлебавших баланду, евших мерзлый хлеб, таскавших невод негнущимися руками, съедавших свежую рыбу прямо из сетей, без соли, пока охранники не видят, и пригоршней крупчатого снега приправляя свою воровскую трапезу. Жизнь текла как песок. В песок она и обратилась.
Но поспать во владениях Песчаной Бабы им не удалось. Только вроде задремывать начали — звонко ойкнула Лида, вскричала. Они с Полиной зашептались. Старуха заворчала. Мяукнула кошка. Снова дрема окутывала дом в песках, и вдруг залаяла собака, а следом налетел звук мотора. Мотор заглох. А собака все лаяла. Старуха застонала, закашляла, поднялась со скрипучей кровати, зажгла лампу. Снова пошли по стенам тени. Старуха бормотала недовольно, надевала ватные штаны, накинула телогрейку, взяла лампу и двинулась к двери.
— Вот проруха, — проговорила она хрипло.
— Эй! Есть тут кто еще живой?! — громко и властно закричали с улицы сквозь собачий лай.
— Ты и мертвых побудишь, — сказала старуха.
В дом вошел человек. Это был отец Кита в черном полушубке, милицейской цигейковой шапке-ушанке с кокардой посередине.
— У тебя ребяты? — громко вопрошал он. — Конькобежцы?
— Здеся они, хде же еще, прикорнули, — отвечала старуха.
— Все четверо? Эй, спортсмены! Полинка, Лидка!
— Да, да, — сонно и испуганно отвечали те с печки.
