— Я боюсь не исполнить свой долг по отношению к вам.
— Исполнишь, Фрейдис, не бойся.
— Я должна умереть, чтобы вернуть вам руны?
— Не знаю. Я утратила руны, но все еще жива. Хотя сейчас я могу умереть. Да, так или иначе, но скоро, а может, через много лет ты умрешь тоже. Без рун ты начнешь стариться.
— Если я умру с мечом в руке, я попаду к Фрейе, буду пировать и участвовать в сражениях за эту великую госпожу.
— Ты будешь ее самой лучшей служанкой.
— Но не она будет моей самой лучшей госпожой. Самая лучшая — здесь, рядом со мной.
— Ты утешила меня, — сказала Стилиана. — Ты такая же яростная, как любой мужчина, но не чувствуешь себя такой же ничтожной. Ты увидела благодаря рунам, как воины пытаются принизить себя, ограничить, чтобы оставаться чем-то простым — мужчиной с топором, который ничего не боится и которого любят его родные. Ученые мужи и жрецы Константинополя не лучше.
— Женщины более свободные существа, — сказала Фрейдис. — Наши жизни ограничены условностями и обычаями, но друг с другом мы свободны и можем быть многим. Мужчина же пытается быть малым, показать себя честным, умным и грубым, хотя есть и такие, кто нежен и заботлив, кто закаляет силу смирением.
— Но их мало, — заметила Стилиана. — И мир таких мужчин не вознаграждает.
— Норманны похожи на них? А Луис?
— Нет. Он старается быть таким же, как и многие. Старается быть ничем. Любовь уничтожила его, и он лежит, словно поверженный в бою воин, с вывалившимися внутренностями, ждущий друга или врага, — лишь бы его прикончили. Но никто не хочет его убивать. Он должен сделать это сам. А мы должны остановить его. Ему нужно жить, ведь если он умрет, то умрет окончательно и история закончится.
— Какая история?
— Какую рассказывают мне, какую рассказывают тебе.
— Я не понимаю вас, госпожа.
— Ты — воин, Фрейдис, ты не должна понимать, ты должна действовать.
— Я рада этому.
Они лежали, согревая друг друга, до самого утра. Туман стал прозрачнее, но не исчез. Впереди проступили очертания холмов, появились, словно привидения, кусты, чтобы опять исчезнуть в налетевшей дымке.
— Мне страшно здесь, — сказала Фрейдис. — Не хочется идти дальше.
Конь стоял, перебирая копытами, и Фрейдис, подойдя к нему, погладила его по морде.
— Тогда нам туда, — промолвила Стилиана. — Этот ученый муж — точка, вокруг которой все происходит. Если мы найдем его, то сможем переиграть судьбу.
— А что, если ваша судьба — умереть?
— История разрушена. Ее финал можно переписать. Я уверена в этом.
— Мой народ верит, что нашу судьбу изменть нельзя.
— В это и должен верить воин. Вера придает мужества. Если тебе суждено умереть сегодня, значит, ты умрешь сегодня. Но судьбу нужно изменить. Мы видели богов в источнике Мимира в Константинополе. Я отдала им брата. Волк отдал жену. Наши судьбы изменились.
— Откуда вы знаете?
Стилиана улыбнулась.
— А я и не знаю. Просто не могу представить себе, чтобы девочке, рожденной в трущобах за городской стеной, суждено стать бессмертной.
— Значит, то, во что вы верите и во что не верите, все это есть в большом мире, госпожа?
— Я прошла много дорог, чтобы быть там, где я сейчас. Там, в источнике, я видела саму смерть. Я видела женщин, прядущих судьбы всех людей, твою и мою. Я не знаю правды, Фрейдис. Колдуны верят, что могут достичь абсолютного знания, глядя в пламя и повторяя свои ритуалы. Возможно, это неправда. Есть только истории, рассказанные богами, и есть те, кто может осмелиться рассказывать эту историю.
— Вы смелая женщина, госпожа.
— Я трусиха, но я всегда сражаюсь с тем, что наводит на меня страх.
Фрейдис услышала на холме голос — долгий, холодный звук, вой волка. Она поежилась.
— Что? — спросила Стилиана.
— Вы не слышали вой волка?
— Нет.
— Тогда это он. Пошли.
Фрейдис запрятала руны поглубже. Ее ноги замерзли, а плащ показался намного тяжелее, чем был.
Она услышала в долине топот лошадиных копыт по сухой земле.
— Норманны?
— Должно быть. Тихо.
Они замерли в ожидании. Их конь, казалось, дышал громко, как кузнечные меха. Лошади проскакали в тумане мимо них, и топот копыт исчез в сыром воздухе.
— На нас охотятся?
— Тут на всех охотятся, — ответила Стилиана. — Главное, являемся ли мы для них основной добычей или воробьями, попавшими в силки для дичи.
Фрейдис сейчас боялась гораздо сильнее, чем когда впервые обнаружила Луиса. Это была детская боязнь темноты, боязнь лесной чащи, которая остается черной и холодной даже в летний зной, это боязнь ночных звуков, когда знаешь, что отец уехал в поход, но рассказанные им истории о ползучих монстрах и отвратительных болотных ведьмах все еще звучат в голове. Об этом она не думала. Страх был неотъемлемой частью жизни воина, как дождь и вши. Он не мог прекратить войну, только добавить неудобства.
