Епископ не нашагал столько, чтобы у него заболели ноги, но прилечь уже хотелось. Тем не менее, Лещинский прошел в часовню и опустился на колени у алтаря. Всякое достойное дело начинается с молитвы, этим он и собирался заняться со всем возможным тщанием. На молитву времени у него было в достатке.
Видимо, пана Волека помогли доставить в Лидзбарк небесные ангелы, либо бестолковый, но рьяный служка вконец загнал замковых лошадей. И трех часов не прошло, как епископа позвали в сакристию. У прикрытого полотном ящика собрались все те же трое служителей и громила-егерь с бородой до пупа. Как он, интересно, пробирается сквозь бурелом? Борода не мешает?
Егерь торопливо поклонился епископу, затем всем присутствующим и испуганно застыл, не зная, можно ли начинать. Его робость так не вязалась с внешностью, что Лещинский кивнул коменданту с неким разочарованием. Если и этот будет нести чушь про великанов, то расследование явно зайдет в тупик в первый же день, невзирая на молитвы.
Однако, пан Волек быстро преисполнился важности, как только понял, чего от него ждут. Степенно стянув покрывало с ящика, егерь без лишних колебаний взял отгрызенную ногу и деловито полез ковырять пальцами в драной человеческой плоти. Не обращая внимания на отшатнувшихся клириков, он сосредоточенно осмотрел, обнюхал и обмусолил что велено. Затем поскреб в затылке и небрежно кинул ногу обратно в ящик.
– Это не зубы, вашество.
– Как не зубы?! – вскинулся библиотекарь. – А что?
– А что угодно. Кайло, колун, цеп – а скорей вам, вашество, надобно военного звать. Нога перебита, а не отгрызена. И били, то есть перебивали, долго.
– Точно не зубы? – епископ настолько ясно представил, как кайлом отшибают ногу у живого человека, что зубы его непроизвольно сжались.
– Да точно, вашество, видите, – пан снова схватил ногу и принялся вертеть так, чтобы всем было видно, – бороздки тут должны быть, бороздки… и от волчьих, и от медвежьих бороздки бывают, а тут нет ни рожна… опять же мясо не разодрано, а… как это… длинненькие такие свисать должны… лохмотьюшки такие… вот здеся… вот жила, видите? Свисать должна…
– Благодарим вас… пан Волек, – чуть побледневший отец-комендант, стрельнув быстрым взглядом на епископа, прервал егеря отторгающим жестом. Пан Волек, в этот момент оттянувший кожу ноги особо далеко, вдруг сник, аккуратно положил конечность в ящик и снова подавленно застыл в ожидании следующих указаний.
– Благодарю, пан Волек, – кивнул епископ. – Вы очень нам помогли.
После ухода егеря все силы прихода были брошены на поиски сведений о лекарском ботинке. Но поиск успехом не увенчался. Зато на следующий день у ворот замка обнаружился новый ящик, неотличимый от вчерашнего. Разогнав безмозглых слепых олухов, которые вообще-то были зрячими нищими, специально посаженными у ворот для обнаружения посыльного, ризничий принес новый ящик в сакристию. Скрипя зубами от бессильной ярости, он послал за столяром, епископом и остальными участниками трагедии, медленно превращающейся в фарс. Скоро можно будет не посылать в лес за дровами, дрова исправно и ежедневно сами будут появляться у замковых ворот. Но этого он не узнает, так как его ушлют в самый дальний и глухой монастырь за нерасторопность при исполнении служебных обязанностей. Завтра он посадит у дверей пана егеря с кучей собак, авось тот поймает злого шутника с большей вероятностью.
Первым в сакристию вошел отец-комендант и сообщил, что его преосвященство отбыл в Гейльсберг, свою епископскую резиденцию. Он собирался поискать интересующие их сведения в более обширных источниках. У ризничего немного отлегло от сердца: стало быть, его не ушлют в монастырь прямо сегодня.
В ящике, как и предполагалось, обнаружилась очередная нога, на сей раз левая. В остальном она мало отличалась от предыдущей.
– Утром чтобы все стояли у ворот, все, кто есть! – велел отец-комендант, впервые в жизни, похоже, повысив голос. – Проследи за этим, брат.
Ризничий склонился в почтительном поклоне. Может и вовсе не ушлют? Завтрашний день покажет.
На следующий день под вечер к замку подкатила карета епископа. Пан Лещинский степенно спустился на бренную землю и направился было в свои покои отдохнуть с дороги, но необычное безлюдье во дворе заронило некие сомнения: единственный бестолковый служка, встретивший епископа у замковых ворот, трясся, как осиновый лист.
– В чем дело? – досадливо осведомился его преосвященство, и служка бухнулся ему в ноги. Выл он при этом так нечленораздельно и невообразимо, что епископ отпихнул дурака с дороги и решительно направился в малую сакристию. Что там у них стряслось?! Епископ терялся в догадках. Однако его проводили в сарай, стоящий на отшибе. И, войдя в сарай, епископ понял, почему: давешние ящики должны были уже ощутимо пованивать, но трупного запаха почему-то не ощущалось.
На приснопамятном табурете стоял уже третий ящик, а подле него, на полу, еще два. Понятно.
