– А сейчас ей нужен сон и полный покой. И вам всем тоже, – сказала Уртика очень строгим тоном. Тем самым, после которого чувствуешь себя ребенком, нагло нарушающим постельный режим. – Да, к тебе, Ансельм, это тоже относится, не делай вид, что не слышишь меня.
Анс посмотрел на нее таким взглядом, что у меня холодок пробежал по спине. Судя по всему, уходить он не собирался.
– Пугай этим кого-то другого, – ответила Уртика, и я понял, что грозные взгляды у нее тоже выходят весьма неплохо. – Ты прекрасно знаешь, что сейчас у меня хватит сил выставить тебя отсюда. И еще – чем меньше в комнате чужой энергии, тем легче Фриг восстановится.
Анс ничего не ответил. Просто молча кивнул. Аин синхронно кивнула вместе с ним.
– Фрея, пожалуйста, иди к себе в комнату.
Упрямое выражение на лице Фреи сменилось бессильным смирением.
Тут я понял, что Уртика была тетей не только для Фреи, каким-то образом она стала заботливой и в меру строгой тетушкой для них всех.
– Дей.
Я открыл рот.
– Нет, не думаю, что ты в порядке, но даже если ты так считаешь, тебе тоже необходимо пойти и поспать.
Я закрыл рот.
– У вас была ужасная ночь, – сказала Уртика, обводя нас усталым взглядом, – и будет ужасный день, у нас всех будет много ужасных дней. И вы должны быть к этому готовы. Поэтому идите спать, пока я не применила к вам чары.
Судя по виду, Уртика тоже валилась с ног, но в ее глазах мы были детьми, упрямыми, злыми, усталыми детьми, на которых свалилось слишком много ответственности.
И я вдруг особенно остро осознал, что нам все же было еще слишком мало лет, чтобы нести ответственность за судьбу мира. Потому что, будь мне лет двести, я бы знал, как не паниковать, как поступать разумно в любой ситуации, что сказать или сделать прямо сейчас. Но мне было двадцать, и на фоне столетий, которые, наверно, прожила Третья, на фоне тысячелетий существования Моркета я был воробьем, который пытался казаться большой хищной птицей. Тошнотворная наивность.
Мне все еще хотелось, чтобы пришел какой-то взрослый, правильный избранный. Кто-то даже правильнее Рейденса, потому что после истории о Пустых землях его идеальность в моих глазах немного пошатнулась. Но никто не придет. В те моменты, когда тебе нужна помощь взрослых, никогда никто не приходит.
С этим чувством абсолютной покинутости и неспособности противопоставить себя многовековой тьме я и проснулся сегодня утром.
Когда Аин без стука проскользнула в комнату, я даже не подумал подняться с пола. Она опустилась рядом со мной, окинула критическим взглядом, не пытаясь заглянуть в глаза.
– Как ты? – задала она этот ужасный вопрос, который всегда ставил меня в тупик.
– Тебе честный ответ или успокаивающий?
– Ясно. Можешь не отвечать. – Она едва слышно усмехнулась.
– На самом деле не так плохо, как кажется, – я даже не врал. – Что с Фриг?
– Она проснулась, но пока не хочет никого видеть. Уртика тоже ничего не говорит.
– Случилось что-то плохое?
Я перевел взгляд на Аин, она уже смотрела не на меня, а куда-то вверх, в угол комнаты. Она несколько раз быстро моргнула, будто пытаясь сдержать слезы.
– Да, – выдохнула Аин, – да, наверно, случилось.
Темные туннели тянутся под пустыней, пронизывая ее насквозь, свиваются как шипящий клубок ядовитых кобр. Он знает эти туннели. Каждый поворот, каждый изгиб. Он сам часть этого подземелья.
Он ходит здесь легко и беззвучно, почти так же, как скользит вслед за ним тень. Не его, но приставленная к нему. Вокруг почти нет света, но он все равно видит ее, чувствует, потому что она чернее тьмы, плотнее мрака. У нее нет ног, но она идет за ним. У нее нет глаз, но она тоже видит его.
Они вместе минуют поворот за поворотом. Там, где совсем нет света, он дотрагивается руками до стен, чтобы не сбиться. Тогда кажется, что сам лабиринт ведет его сквозь себя, что он и тень – тоже часть лабиринта.
Лабиринт всегда приводит его туда, куда он хочет. У них всегда одно желание на двоих. Сейчас они хотят видеть ее.
Широкий подземный зал с высоким сводчатым потолком. Он прислоняется к одной из серых колонн, почти под самым висящим на ней светильником. Белое пламя в черной парящей на цепях чаше. Но его тень становится еще четче.
Она стоит спиной. Темно-серые одежды струятся по полу, сливаясь со стелющимся туманом. Перед ней стоят ее слуги, ее почитатели, ее обожатели. Лица их скрыты тьмой, но он знает – они ловят каждое ее слово, смотрят на нее так, как пристало смотреть на божество. Каждый из них ждет, что она наградит его своим взглядом. Но он знает – глаза ее закрыты.
И будут закрыты до того, как слуги ее не уйдут. Тогда она обернется, обернется и посмотрит только на него, потому что она знает, она чувствует его. Он смотрит на нее с жадностью, с кипучей ревностью, он ненавидит ее слуг, всех и каждого.
Потому что она – только его божество.
