Сияющий и бушующий ветер оторвал от земли тень леса, и вокруг стало светло, как в ясный полдень. Ветер был свеж, но не холоден, пах талой водой и горной высотой, снегом и далеким северным солнцем. Он поднял тень в небо, заключая ее в кольцо урагана. Тень выла всеми своими голосами, рвала ветер всей своей злобой, но ураган был сильней.
Когда он унялся, от предвечной тьмы осталось лишь облако сероватого, похожего на пыль дыма. Из этого облака, прямо в сердечнике бывшего смерча, вновь появилась черная фигура существа, выдававшего себя за Хозяйку секты Повелителей теней.
Фэй легко шагнул к ней и схватил за капюшон, как хватают старую тряпку, которую собираются выбросить.
– Сколько раз тебя нужно убить, чтобы ты умерла окончательно? – холодно спросил он, и в голосе его было столько ненависти, сколько Руэйдхри никогда не слышал ранее.
Он не заметил, когда и как Фэй появился здесь, словно возник из пустоты или всегда был, как некая неизменная величина.
– Тебе ли не знать, тому ли, кто так близок к правде, не понимать, что меня убить нельзя. Не так, как любого другого под этим солнцем живущего, – говорило существо всеми своими голосами разом, на всех наречиях и всех языках, так что Руэйдхри не понимал и половины произнесенного. – Я смерть знаю и как ее укротить.
– Но воскрешения никому не даются просто так, даже тебе, Третья. – На губах Фэя появилась улыбка, незнакомая, совсем не человеческая. Мягкий свет пробежал по его руке до кончиков пальцев. Ярко сверкнув в камне на перстне, свет стек на серую ткань, медленно обволакивая всю фигуру.
– Я раньше должна была тебя убить. Недооценила, теперь каюсь. – Существо засмеялось, но за смехом слышался яростный вой и голодное рычание. – Но и ты смотри, как бы потом не каяться. История повторяется, Фэй. Избранный умрет. От моей руки или нет, но умрет. Ты снова в стороне будешь стоять. Смотреть. На то, как новые земли пустеют, на то, как избранный умирает. Или ты можешь мне дверь открыть.
Свет начал поглощать ее фигуру, выжигая, точно бумагу.
– Пустые угрозы, ты не так сильна, как хочешь казаться. А моя дверь откроется лишь изнутри и не ведет к той, которую ты на самом деле хочешь открыть. За дверью в этом замке ничего нет. Теперь ползи в тот разлом, из которого вылезла.
Существо снова засмеялось, но подавилось собственным смехом, завыв от боли и злости. Третий глаз раскололся и неожиданно лопнул. Изо рта и глаз вырвался свет. Яркая вспышка ослепила Лорда, и он перестал видеть что-либо, кроме чистой белизны. Но слова, произнесенные странным образом и странным голосом, все еще вились вокруг него.
– Я всегда здесь, – говорила Третья прямо ему в уши, – в каждой тени. Я всегда здесь. За твоей спиной. Я здесь буду, когда твой город моей землей станет. Я буду рядом, когда ты отвлечешься и подумаешь, что победил. Я. Буду. Вечно.
Но резкий порыв ветра заглушил эти слова, унося их. Когда же Руэйдхри снова смог открыть глаза, вокруг него была ночь, загорающаяся рассветом у самого своего края. Вокруг него были его люди, измученные, стоящие с трудом, опираясь на оружие. Выжженную землю покрывали трупы.
За его спиной медленно затягивалась глубокая рана на барьере.
Весь неестественно яркий свет угас, блеснув последним бликом в льдисто-прозрачном камне на перстне Фэя. Он сам, стоящий чуть в отдалении, обернулся и посмотрел не на Лорда, а на барьер, на город, на людей. А люди посмотрели на Фэя.
И Руэйдхри понял, что тот упадет, что сил удержаться на ногах у Фэя уже не хватит. Тогда он разом передал ему столько собственной энергии, сколько мог. Неважно, что сам чуть не рухнул наземь. Людям нужен был символ. Последний из великих героев прошлого должен был остаться сияющим и непогрешимым, даже если самому Лорду придется упасть ему под ноги.
Но Фэй подставил ему плечо, едва слышно выдохнув: «Благодарю вас». Хотя это Руэйдхри стоило благодарить его за спасение. Но с этим они разберутся позже. А сейчас Великий Лорд Сторградский, тяжело опираясь на меч, должен был выпрямиться во весь рост и провозгласить:
– Сегодня мы победили тьму!
Первым, что я увидел после пробуждения, была мертвая птица.
Я поднялся с кровати и побрел к окну. Не знаю, что я ожидал за ним увидеть. Возможно, смотрящую в меня бездну разлома или туман, сожравший город целиком, но там было лишь серое небо, жухлая бесцветная трава где-то внизу и мертвая птица на внешнем подоконнике.
Среди серого рейнгардского то ли дня, то ли утра ее ярко-алое оперение выделялось, как зажженная свеча в темной комнате. Я видел такую птицу впервые, но, судя по цвету, она явно была дневной, может быть, даже певчей. Наверное, ночь и дождь из моркетской энергии застали ее врасплох.
Птица, очевидно, была мертва, но я все равно зачем-то открыл окно и провел кончиками пальцев по перьям. Кроме серых, будто обожженных пятен на алых крыльях, на птице не было никаких повреждений. Казалось, она вот-вот вздрогнет, резко дернет головой с острым клювом и улетит. Конечно же, она этого не сделала.
