Несмотря на горделивую осанку и надменность, Нина всё же была юной особой с присущими этому возрасту интересами. Мало того, она была ещё и живым человеком, которому волей-неволей приходится подчиняться общим законам природы. В отношении кое-каких сторон жизни Нина нашла мою страсть довольно полезной, поскольку я всегда был под рукой и мог оказывать множество самых разных услуг – от выполнения домашних заданий до практического домоводства, вроде приобретения продуктов и стирки одежды. Раза два мне даже довелось ремонтировать её бельё. Как вы считаете, что будет делать идиот вроде меня, коль скоро ему поручили пришить пуговицу к пижаме? Правильно – украдкой прижимать блузку от пижамы к своей щеке и покрывать поцелуями, прежде чем вернуть хозяйке. Словом, как писали в учебнике природоведения, «энергия стихии была поставлена на службу человеку» – уж чего-чего, а дурной энергии у меня хватало. Очень скоро я стал при Нине чем-то вроде пажа или даже, скорее, дуэньи – учитывая совершеннейшую «бесполость» её отношения ко мне. Самое смешное, что какое-то время я был этим даже счастлив – лишь бы не прогоняла и позволяла себя обожать. Замечу, что, хотя по внешним признакам моя угодливость выглядела чистым холуйством, на самом деле наш симбиоз имел более сложную структуру. Нина начинала всё более зависеть от меня, а я постепенно получал всё большую власть над Снежной Королевой – нужды нет, что это была власть пажа, а не короля. И не будь этой скрытой власти, вряд ли бы я примирился с унизительной ролью холуя. Дошло до того, что мне стали поверять сокровенные тайны, увы, небезболезненные для самолюбия, но я, наивный, воспринял это как высокий знак личного доверия. На самом деле Нине просто не приходило в голову считаться с моими чувствами, а ведь иногда даже самые чёрствые натуры проявляют толику такта, если догадываются, что их слова ранят близких людей. Нина же ни на миг не задумывалась о моих переживаниях. Она всего лишь, вполне в духе своего природного практицизма, безошибочно знала, на кого ей следует рассчитывать в деликатной ситуации, а будучи уверенной в моей преданности, могла не опасаться огласки. Так мне был открыт самый главный секрет, и именно тот, о котором я предпочитал бы никогда не слышать. Я стал связным – чем-то вроде «мальчика для сношений через дупло», как пишут неиспорченные дети в школьных сочинениях по произведениям классика. К тому времени мне уже многое было известно о влюблённости Нины, причём её анонимный для меня избранник, судя по некоторым репликам, принадлежал к сонму совершенных – я, со своим набором крупных и мелких изъянов, разумеется, не мог и мечтать о том, чтобы считаться его соперником. Откровенное признание Нины привело меня в полное недоумение – мистическим сюзереном оказался не кто иной, как профессор Кудрявцев, очень популярный и даже талантливый лектор по анатомии, но своей фатоватой внешностью плохо вписывающийся в образ суженого богини. Во-первых, он был стар. Что бы там ни толковали люди о возрасте расцвета мужчины, приходящемся якобы на сорок лет, он не выглядел парой для хрупкой девушки, лишь несколько месяцев назад разменявшей третий десяток – скорее Кудрявцева можно было принять за её отца. Во-вторых, низкорослый и начинающий плешиветь профессор проявлял суетность. Я ничего не имею против малого роста и ранней лысины, но если мужчина носит причёску «внутренний заём» и туфли на высоком каблуке, изготовленные, как злословили в институте, по специальному заказу, то это уже позволяло делать не очень лестные выводы, включая сюда и оценку его умственных достоинств. Тем не менее, Нина была не единственной девушкой, подпавшей под чары лектора: молва приписывала Кудрявцеву многочисленные романы со студентками, а в описываемый период он находился в процессе развода со второй женой – между прочим, в не столь уж далёком прошлом также его питомицей. Вновь открывшиеся обстоятельства принесли для меня больше вопросов, чем ответов, особенно по части самой природы столь странной влюблённости. Тогда я ещё не был склонен категорически отказывать Нине в какой бы то ни было способности к нежным чувствам – к столь жёсткому выводу я пришёл несколько позже. Но всё же я вполне рассудительно полагал, что для пробуждения страсти у Снежной Королевы ей необходим чуть ли не огнедышащий вулкан в роли предмета любви. Чем мог её заворожить престарелый анатом, мне было совершенно непонятно – я не знал о том, что на иную женщину социальный статус и регалии мужчины могут действовать почище афродизиака. Впрочем, не отважусь утверждать, что такое заключение было бы вполне справедливо в отношении Нины – кое в чём она осталась для меня вечной загадкой, как существо, лишь внешне напоминающее представителя человеческого рода. Парадоксально, но, узнав о Кудрявцеве, я почти что воспрял духом – раньше-то мне мнилось, что я противостою какому-то титану, а не этому пигмею. Я даже отважился прочитать своей богине маленькую нотацию, пользуясь новым возвышением, – о том, что мне польстила её откровенность, но лучше бы она грешила со мной, а исповедовалась кому-нибудь другому, нежели наоборот. Нина, как ни странно, промолчала в ответ – что свидетельствовало если не о раскаянии, то, по крайней мере, о том, насколько я был ей в ту пору необходим. Но век назидательных дидактик в любом случае оказался коротким, поскольку последующие события подействовали на меня отрезвляюще. Не знаю, изменилась ли бы хоть сколько-нибудь диспозиция момента, если бы Снежная Королева посвятила меня в свои интимные проблемы чуть раньше – скорее всего, что нет. Но в день её последнего и окончательного признания предаваться запоздалым сожалениям было уже бесполезно. Оказалось, что Нина несколько недель как беременна, а профессор, едва она намекнула ему об этом, тут же начал искусно избегать каких бы то ни было встреч с нею наедине. То есть они ещё продолжали встречаться во время занятий в институте, но для решительного объяснения не представлялось никакой возможности – не выяснять же вопрос об отцовстве во время лекции, в присутствии всего учебного потока, за вычетом отдельных прогульщиков! Обязанности парламентёра, таким образом, пали на меня. И я действительно исполнил поручение с блеском, поскольку отнёсся к своей миссии с горячим и даже чрезмерным рвением, позволив себе, сверх данных мне инструкций, припугнуть профессора не только нежелательной оглаской, к чему он остался почти равнодушен, но и немедленной физической расправой в случае уклонения от сотрудничества, перспектива чего сделала его гораздо покладистее. От личной встречи с юной наперсницей он всё же отказался, но завязалась переписка, результатом которой было согласие Нины дать Кудрявцеву месячную отсрочку для окончательного завершения имущественных распрей с бывшей женой, дабы иметь возможность приступить к построению новой жизни с чистого листа. Интересно, что ни в те дни, ни когда-либо позже я не испытывал к профессору ни малейшей ревности. Скорее, меня оскорбляла его чрезвычайная наглость – он посмел позволить себе отвергнуть мою богиню! – как будто я был не соискателем её любви, а каким-нибудь родственником, вроде отца или старшего брата.
