А часы Александры Андреевны целы и исправны – до сих пор.Они были отреставрированы уже в наше время.И висят сейчас на стене у одного из внуков. Их по-прежнему заводят – раз в неделю.И пружины,как и сто лет назад, держат завод. Каждый час раздается и хстаринный бой. Они отсчитывают время. Эти часы пережили три революции, гражданскую и великую отечественную войну. Николая II, Ленина, Сталина, Хрущева, Брежнева, Андропова, Черненко, Ельцина. Ониобязательно переживут всех, кто пока остался. Потому что любая власть приходит и уходит. А остаются простые люди. И эти часы. Может быть, они и есть – вечность?
Да здравствует Революция!
Памяти Франсуа Клода Кенигштайна (Равашоля)
I.
Двое жандармов втолкнули Франсуа в камеру. Железный засов с раздирающим уши скрежетом задвинулся за его спиной. Все та же камера провинциальной тюрьмы в Сент Этьен конца девятнадцатого века. Те же толстые стены старинного здания. Маленькое окно под потолком с железными прутьями толщиной в палец. Через него абсолютно ничего нельзя увидеть – только кусочек внутреннего двора. Даже и тянуться к нему не стоит. Но из здесь, внутри камеры, смотреть не на что. Грязный лежак с соломой. Замкнутое пространство: все те же семь шагов вдоль и всего четыре поперек. Гробовая тишина вокруг.
Власть предприняла небывалые меры безопасности, когда его перевозили из Парижа. И здесь на суде – охранников было больше, чем зрителей в зале. В провинции Луара, его знали меньше, чем там, в столице. И даже друзья покинули его. Может быть, потому что он предпочитал действовать один.
Этого не может быть. Они не могли так поступить с ним. Государственная машина сама преступает закон. Его судили не за то, за что хотели казнить в Париже. Ему не дали сказать последнее слово – а ведь он написал речь. Разве это не право обвиняемого – сказать все, что он о них обо всех думает?
Присяжные все-таки решились на то, чтобы вынести обвинительный вердикт. А судья не побоялся приговорить его к смерти. Все было кончено.
– Да здравствует анархия, – и это все, что он успел выкрикнуть после оглашения приговора. Теперь его судьба решена. Он это знал, и не мог в это поверить. Что станет с этим миром, когда не будет его?
Франсуа не подал апелляции – что толку спорить с бесчестным и одновременно всесильным государством? А значит, его обязательно казнят со дня на день.
О том, что теперь он ждет смерти, Франсуа напоминал надетый на него костюм из толстой кожи, сковывающий движения рук. Для того, чтобы он не смог покончить с собой. Франсуа плюхнулся на свой лежак и погрузился в свои мысли. Он все еще не верил, что теперь уже точно жизнь кончена и дни его сочтены.
Откуда-то из далека, оттуда, со свободы, слышалась занудная мелодия шарманки, повторяющаяся по кругу. Голоса шарманщика не было слышно. И от этого музыка казалась еще более навязчивой, повторяющейся и банальной. Именно такой была его жизнь когда-то.
Франсуа лег на спину. Его взору представился обшарпанный потолок. И он погрузился в свои воспоминания. О том, как его отец покинул семью, когда ему было всего 8 лет. Какой это был год? Кажется, 1867-й? Он остался с одной матерью, братом, сестрой и племянником грудного возраста. С тех пор Франсуа вынужден был работать, чтобы содержать семью. Пастухом в деревне. Рабочим-красильщиком на производстве. Именно тогда он тоже, вот так вот, как кто-то вдалеке за окном, подрабатывал, крутя шарманку. Да и вся его жизнь был шарманкой – Франсуа трудился от зари до зари, потом приносил домой то, что заработал. Деньги заканчивались прежде, чем он зарабатывал что-то вновь, и он опять был голоден и беден.
Так живут миллионы людей в мире, крутят свою шарманку по кругу. Но уже тогда Франсуа был другим. Он самостоятельно овладел аккордеоном и играл на благотворительных праздниках в этом самом городе, в Сент-Этьене, там, где теперь ему предстояло умереть. Франсуа не был похож на остальных людей. И даже сейчас, лежащий на грязном лежаке в кожаном одеянии, стесняющим движения, за железными прутьями маленького окна, за стальной дверью и высоким забором городской тюрьмы он был более свободен, чем кто либо, во всей Франции. А может быть, и в мире.
Потому что граница свободы проходит не где-то там, за крепостным забором, охраняемом полицаями. Не по линии закона или беззакония. Не по кожаному костюму, сковывающему движения. И даже не шее, которую у Франсуа должны перерубить гильотиной по приговору суда. А где-то внутри, в самой глубине сознания, в глубинах мозга.
Франсуа лежал, уставившись в потолок, и вспоминал свою жизнь, полную лишений и горя. Холодные зимние ночи на пастбищах в горах Пилат. Запах навоза, окружающий его, когда он работал батраком на окрестных фермах. Тяжелую работу красильщика. И он осознавал, что то, что он сделал – это все-таки лучше, чем жить так, как все.
