Синее ситцевое платьице от воды стало бесформенным и висело на Лавре точно на огородном пугале, прилипнув к коленям и спине. Девушка продолжала прижиматься к сумочке как к кому-то живому. От ридикюля исходил такой родной запах, смесь мяты, дешёвеньких духов, старых книг и нафталина. Ей вдруг припомнилось безоблачное детство и то, как она с матерью перебирает в шкафах завалявшиеся вещи. Кажется, тогда у них был именно такой запах, не слишком приятный, но такой близкий, что сердце невольно щемила тоска. Припомнились объятия Агнии Лесофовны, её утешающие слова, если маленькая дочь иногда начинала плакать. Да, от сумочки пахло родителями и их любовью, оттого-то она и стала сейчас самым близким предметом, от которого не хотелось отрываться.
Был двенадцатый час ночи, когда Лавра вошла в подъезд дома на Атаманской. Из кабинки тут же вылез охранник. Очевидно, он не признал в этой всклоченной мокрой девушке ту прекрасную гостью из четвёртой квартиры. Он не отважился задать вопросы об её внешности, лишь поздоровался и любопытным взглядом проводил до лестницы.
Гербер открыла дверь и замерла. Сюда она пришла в последний раз. Надо только забрать вещи. Для себя она уже решила, что задерживаться здесь не будет и что ближайшим рейсом уедет обратно к матери.
Фима, на этот раз весёлая и озорная, забегала вокруг Лавры, виляя хвостиком. Из-за воды башмачки отсырели, и пряжка на них слиплась, не поддаваясь напористым движениям хозяйки. Отодрав от ног мокрую обувь, девушка припала к зеркалу, изучая свой странный облик. Выглядела она, действительно, ужасно, больше напоминая покойницу, по которой проехалась машина: волосы клоками торчали в разные стороны, косметика расплылась по лицу, отчего оно казалось серым, даже зелёным, про платье и вовсе можно умолчать.
Не обращая внимания на крутящуюся болонку, Лавра прошла в гостевую ванную, где долго стояла под горячим душем. Всё вокруг казалось призрачным и холодным. Думать о последствиях она не могла. Голова наполнилась свинцом и уже плохо соображала. Не отягощая себя ничем, Лавра обмоталась белой простынёй и завалилась на скрипучую софу, засыпая чуть ли не на ходу. С этого момента она уже не обязана ни за кем следить в этом дрянном городе, а поезд может подождать пару часов.
–
Лавра поёжилась, закутываясь в свою негреющую простыню. Меньше всего у неё осталось сил на разборки с Ведой и её бандитской шайкой, которые желали превратить выпускницу в речную нимфу.
–
В следующую минуту она осознала, что лежит на чём-то неровном, ледяном и слишком твёрдом. Подобрав колышущуюся от ветра простыню, Лавра увидела какие-то буквы, чуть стёртые от времени, но ясно дающие понять, что в этом месте похоронен очень родной для неё человек. Дьявольский женский голос прокатился где-то наверху, повергая девушку в истинный страх. Под Лаврой находилась мраморная плита, на которой выгравировали знакомое имя – Герерберг Эдуард Тиргофович, с указанием периода его жизни.
Поначалу она не поверила, отодвинувшись на край каменного постамента и снова прочитав резную надпись. С букв от времени слетела бронза, но понять надпись вполне удалось. Это была могила, над которой возвышался готический крест с витиеватым узором в виде мраморных цветов. Мягкая влажная травка примыкала к надгробию, озарённая тусклым светом, который шёл откуда-то с левой стороны.
Лавра полностью пришла в себя, слезла с холодного камня и ошеломлённо осмотрелась. Вокруг возвышались надгробия и склепы. С ними соседствовали мрачные высокие деревья, которые тянули к земле кривые изогнутые ветви. Ещё раз посмотрев на отцовскую могилу, Гербер заподозрила, что эта местность ей смутно знакома. Пройдя по сырой траве к другому кресту, она прочитала другую известную фамилию – Лебедев. Далее тоже шли сплошь громкие имена, среди которых особо знаменита была Галина Старовойтова. Лавра оцепенела от ужаса, понимая, что находится в некрополе Свято-Троицкой Александро-Невской лавры, и вздрогнула от очередного пугающего шелеста листвы.
Может, всё это сон, всё тот же кошмар, в котором орудует жестокая Аида? Её злорадный смех вновь прокатился по верхушкам страшных деревьев, упирающихся в самое небо, затянутое облаками. И девушка не стерпела, бросилась вперёд по аллее, придерживая полы развевающейся простыни.
