«Его Величество император Франц I высочайшим указом от 18 февраля 1831 года соблаговолил распорядиться, ради сохранения спокойствия и гражданского порядка в итальянских провинциях Ломбардии и Венеции, всех так называемых лиц дурного поведения отправить с их родины в Венгрию, в сегедскую крепость. Во исполнение высочайшего указа заброшенную сегедскую крепость для этой цели оборудовать.
Цель этого заведения — служить нравственному исправлению тех личностей, которые в Италии за недостатком необходимого религиозного воспитания либо по врожденной лености и беспутству, не желая трудиться, вели безнравственную жизнь и по той причине предавались всякому греху, а по сему стали подозреваемы в совершении многих преступных деяний, но оные не были подтверждены в отношении их. А по сему высочайшее намерение: чтобы прилежным религиозным воспитанием, неустанным обучением служить исправлению сих личностей; строгостью приучены были б они к порядку и работе; чтобы этих лихих людей как добрых и работящих возвернуть их родине можно б было».
Из этого ханжеского лицемерия, по крайней мере, выясняется, что венское правительство с хитроумием, достойным испанской инквизиции, создало новое юридическое понятие: подозрение как наказуемое деяние. Потому что по привычке к фарисейству арестантов отсылали в сегедскую крепость якобы для их исправления. Отправили их туда в 1833 году, и в 1848-м они все еще были там. За 15 лет их так и не удалось исправить — возможно, что-то было не так «с усердием в религиозном воспитании и неустанным обучением», либо у венского правительства и на уме не было, хоть когда-нибудь выпустить их на свободу.
Политическими эти заключенные не могли быть ни в коем случае — тех поглотили казематы Куфштейна и Шпильберга, кстати, вместе с их венгерскими собратьями. В то же время массовость пересылки узников указывает на то, что мужчин с «дурными наклонностями» не по одиночке вылавливали по всей Ломбардии, а захватили сразу какую-то их организацию.
Сегедская крепость тоже не была каким-то богоугодным исправительным заведением, это была тюрьма достаточно строгого режима. Порядки в ней в общем походили на современные учреждения системы исполнения наказаний. Большинство заключенных обучали ткацкому делу, других — столярному, токарному, шорному, учили и переучивали даже на резчиков по дереву. По утрам — построение, молитва, потом ра-бота (в это время разговаривать запрещалось), в полдень опять долгая молитва и умеренный обед, вечером опять построение и молитва, а ужина — нет. Они зарабатывали немного денег, но половину у них вычитали по статье за износ одежды, а на оставшиеся деньги заключенные покупали себе сухари, молоко и, может быть, что-то на ужин.
Дисциплинарные наказания: кандалы, сырой и темный карцер, содержание на хлебе и воде, битье палками.
Послабления: свои изделия могли продавать из-за решетки местным жителям; на Рождество разыгрывали драматические представления страстей Христовых; по вечерам вместо ужина разрешалось петь, тогда собиралась большая толпа под окнами. За хорошее поведение в сопровождении тюремщика выпускали на ближайшее озеро ловить зеленых лягушек.
Это было все, что напоминало утерянную родину: участие в самодеятельных спектаклях, оперные арии, лягушачьи лапки.
После разгрома национально-освободительного движения у государства было много других забот, заниматься тайнами заключенных итальянцев руки не доходили. Современное им поколение поумирало, в Сегеде даже память о них стерлась.
И все же, кем были эти заключенные? Возможно, мне удалось напасть на след хотя бы части из них.
